Алина направилась к дверям гостевого дома, ступая по снегу так осторожно, словно каждый ее шаг мог спровоцировать чью-то ярость. Марк даже не понял, почему задержался. Стоял несколько секунд, будто прикованный, наблюдая, как она — крошечная фигурка в тонкой куртке — исчезает за дверью. Лишь когда щелкнул замок, он медленно развернулся и пошел к своему дому.
Весь вечер он честно пытался выкинуть ее из головы. Звонки от партнеров, проблемы с поставками, письма от юристов, сообщения от бывшей с новыми претензиями. Все это шло как всегда, по сценарию успешного, но уставшего бизнесмена. Но мысли упрямо возвращались в ночную метель. На трассу, к этой девочке с глазами, полными страха и упрямства.
Телефон трезвонил, мелькали экраны, звучали имена, должности, суммы. Марк отключил звук, словно обрезал лишний шум. Достал из бара тяжелую хрустальную бутылку, налил треть стакана виски. Напиток заиграл янтарным золотом в свете люстры.
«Надо просто лечь спать», — подумал он.
Закрыть глаза, выключить мозг, забыть. Но вместо сна перед ним снова и снова возникало то, как она дрожала в его машине, боясь даже опереться спиной о сиденье, будто могла испачкать его собой. И в голове, как лезвие, всплывала собственная фраза: «Погрейся и исчезни». Грубо, по-дурацки, словно он последний законченный мерзавец.
Марк поморщился, дернул плечом, словно от внутренней грязи.
— Ну и что? — пробормотал он мысленно. — Я ей ничего не должен, никому ничего не должен.
Фактически он уже сделал слишком много. Подобрал ее на промерзшей трассе, привез в свой дом, дал крышу над головой. Тепло, возможность пережить эту ночь. Но навязчивая мысль упрямо не отпускала. Виски обжигал горло и согревал тело, но не голову. Мысли путались, сплетались в тугой клубок и лишь сильнее давили на виски.
В какой-то момент Марк вдруг встал. Похоже, решение созрело где-то без него, само. Когда он оказался у двери гостевого дома, понял, что сделал несколько десятков шагов на автопилоте. Он даже не постучал, просто нажал на ручку и вошел.
И застыл.
Мир внутри был совсем иным, чем безумный холод снаружи. Алина стояла у стола спиной к нему. Тонкая, напряженная, с мокрыми волосами, струящимися по открытой спине. Она только что вышла из душа и торопливо завернулась в его банное полотенце, стараясь укрыться от холода и внезапного вторжения. В этом жесте было столько уязвимой хрупкости, что Марку стало не по себе.
Но не это поразило его сильнее всего. На столе, прямо в колеблющемся свете камина, лежали документы в потертом, еще влажном файле. Ему в глаза сразу бросились герб, печать и жирный заголовок на верхнем листе: «Подписка о невыезде».
Алина резко обернулась, прижимая полотенце к себе крепче. Теперь он впервые увидел ее лицо без синевы холода и усталости. Она оказалась опасно красивой: четкие скулы, большие глаза, тень усталости и боли во взгляде.
— Вы стучать не умеете? — голос предательски дрогнул.
Марк кивнул на документы.
— Это что?
Она метнулась к столу, пытаясь закрыть их собой.
— Не ваше дело, — выпалила Алина, но голос сорвался, прозвучал слишком нервно и слабо.
Марк сделал шаг вперед, уже чувствуя, как внутри все меняет тональность. От раздраженного равнодушия до опасной заинтересованности.
— В моем доме живет человек с подпиской о невыезде. Думаешь, это действительно не моё дело? — голос Марка прозвучал тихо, но жестко.
Алина зажмурилась, словно кто-то нажал на паузу. Плечи опустились, по телу прокатилась легкая дрожь.
— Я не преступница, — едва слышно сказала она.
— Тем лучше. Тогда объясни.
Марк сделал еще шаг, стараясь держать себя в руках. Она вглядывалась в него так, будто взвешивала: сломаться или держаться до конца? Ему невыносимо не хотелось видеть слезы в этих глазах. Как-то вдруг стало ясно: любые ее слезы ударят больнее самых страшных печатей на бумагах. Воздух между ними буквально наэлектризовался.
— Это семейное, — наконец выдохнула Алина. — Мой отчим. Он хочет вернуть меня любой ценой. Заставляет отказаться от квартиры и денег, которые остались мне в наследство от мамы. Я сбежала, а он заявил в полицию, что я у него что-то украла, чтобы меня задержали.
В голове Марка что-то щелкнуло. Вот оно. Настоящая история. Деньги, наследство, семейная грязная война.
— Почему ты не сказала об этом сразу? — он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась сталь.
— А вы спрашивали? — в ее глазах вспыхнул огонек. — Вы просто кинули мне ключи и сказали проваливать. С чего бы мне вам доверять?
Марк открыл рот, чтобы выстрелить какой-нибудь саркастичной фразой, но слова застряли. В ее взгляде было столько искреннего, голого отчаяния и бессилия, что внутри у него все сжалось, как от удара. Он медленно вдохнул, потом выдохнул.
— Ладно, да. Действительно, не спрашивал, — признал он словно через силу. — Слушай сюда. Сегодня ты никуда не уходишь.
— Что? — она отступила, будто он угрожал, а не защищал.
— Я не отдам тебя назад этому подонку. Завтра разберемся. Утром все будет понятнее. А пока отдыхай. Здесь тебя никто не тронет.
Она смотрела на него долго, недоверчиво, будто каждое его слово приходилось пропускать сквозь внутренний детектор лжи.
— Вы хотите помочь? — шепотом, почти смущенно спросила Алина.
— Не преувеличивай, — буркнул Марк. — Просто ненавижу несправедливость.
Она слабо, немного растерянно улыбнулась. В этой крошечной, не до конца уверенной улыбке было что-то опасное для него. Слишком теплое, слишком живое.
— Спасибо, — прошептала она.
Она поправила полотенце, и Марк резко отвернулся, давая ей пространство.
— Оденься. Документы посмотрим утром. И дверь закрой на замок, на всякий случай, — бросил он через плечо.
— Хорошо. И спасибо еще раз, — тихо ответила Алина.
Марк вышел, осторожно прикрыв дверь. Оказавшись в темноте двора, он вдруг осознал, что сердце бьется слишком быстро, неправильно. Разум уже кричал: «Что ты делаешь, дурак? Зачем тебе это?» Но было поздно. Внутри уже завязывался узел, который обещал только проблемы.
Ночь была долгой. Марк ворочался в постели, вставал, ходил по комнате, подходил к окну. Холодный ветер бил в лицо, но мысли не остужал. Перед глазами снова и снова вставало ее лицо. Бледное, перекошенное той самой смесью злости и страха. «Отчим, который давит. Наследство, грязь». Мысли крутились, как карусель.
— Помочь, и точка, — наконец сказал он сам себе вслух. — Завтра адвокат. Пусть копают те, кто умеет.
Но где-то глубоко внутри тихий голос шептал: на этом ничего не закончится. К утру он не выспался. Выглядел разбитым, но мысли неотвратимо возвращались к ней. К ее страху. К ее неуверенной улыбке. К тому взгляду, который хватался за него, словно за единственную опору.
Утром Алина ждала его на крыльце гостевого дома. Она была одета в его старую толстовку, которая висела на ней как на вешалке, делая ее еще более мелкой и хрупкой.
— Я надела то, что нашла, — виновато сказала она. — Своих вещей почти не брала, когда убегала. Извините, я потом все верну.
Марк просто махнул рукой…
