В машине она долго молчала. Лишь когда город остался позади, она едва слышно спросила:
— Вы действительно приехали за мной?
— Конечно.
Марк не отводил взгляда от дороги, сжимая руль слишком сильно.
— Как я, по-твоему, мог поступить иначе? Я уже взялся тебе помогать. Я должен довести это до конца.
— Зачем? — вопрос прозвучал просто, но в нем было столько усталости, страха и недоверия, что у Марка внутри что-то больно дернулось.
Он промолчал, потом все же посмотрел на нее.
— Потому что ты не одна. Потому что я не позволю никому ломать твою жизнь. И потому что мне не все равно.
Алина задержала дыхание, словно эти слова выбили воздух из груди.
— Мне тоже не все равно, — тихо сказала она, краснея и опуская взгляд.
Они вернулись домой уже не так, как вчера. Теперь гостевой дом был для нее не временным приютом для бездомных, а местом, куда ее по-настоящему вернули.
Прошла неделя, но для Алины она растянулась, словно целая жизнь. Отчим, помня о записи Виктора и реальной угрозе уголовного дела, забрал заявление из полиции. Дело о краже закрыли, и все бумаги вдруг перестали называть ее преступницей.
Виктор несколько дней ездил с ней по инстанциям, оформлял заявления, подтверждения, выписки, регистрацию. Он действовал спокойно и четко, как человек, который давно привык воевать с бюрократией и выигрывать. Наконец, квартира, о которой столько говорилось, официально стала ее собственностью — не только по завещанию, но и по всем базам, печатям и подписям.
Марк наблюдал за этим со стороны, стараясь не давить. Он возил их на встречи и ждал в машине, курил там, где давно бросил курить. Молча оплачивал все необходимые сборы и услуги. Каждый раз, когда Алина выходила из административного здания, сжимая новый документ, у него внутри что-то расправлялось. Будто узел, который неделю назад тянул его вниз, начинал понемногу развязываться.
Отчим больше не звонил. Очевидно, понял, что теперь любой его шаг может обернуться против него самого.
Вечером того дня, когда все окончательно уладили, Марк зашел в гостевой домик почти так же, как в первый раз. Только на этот раз тихо постучал. За дверью мягко потрескивал камин. Огонь бросал теплые отблески на стены, делая небольшой домик похожим на кадры из фильма об уюте, которого они оба давно не знали. Алина сидела в кресле, поджав под себя ноги, в той же его огромной толстовке, превратившейся почти в домашний плед. Лицо было спокойным, без страха. В глазах — усталая, но настоящая тишина.
— Можно спрошу? — она подняла голову, когда он вошел.
— Спрашивай.
Марк оперся о дверной косяк, словно боялся подойти ближе, чтобы не нарушить это хрупкое равновесие.
— Тогда, в первую ночь, когда вы сказали «погрейся и вали», вы же просто не знали, что со мной происходит, да? — она произнесла эту жесткую фразу осторожно, словно коснулась старого шрама.
— Я был идиотом, — Марк криво усмехнулся. — Ну а официально — да, я повел себя как придурок.
— Вы честно это признаете? — в ее голосе были и удивление, и едва заметная улыбка.
— Угу. И еще честнее скажу. Давай уже без «вы». Я не настолько старый, чтобы ты мне выкала.
Он сделал шаг вперед, наконец переступив невидимую черту.
— Хорошо… Марк, — тихо сказала она.
Это простое обращение прозвучало так, будто между ними что-то щелкнуло, изменив дистанцию окончательно. Она встала и подошла ближе, остановившись в двух шагах.
— Ты меня спас, Марк, — сказала она уже увереннее, без дрожи в голосе. — Не только от него. От того, что я почти поверила: никому нет до меня дела.
Он посмотрел на нее внимательно. На глаза, в которых больше не тлел панический страх. На лицо, где боль сменилась твердым покоем. На девушку, которая за несколько дней почему-то стала для него ближе, чем почти все люди из его успешной жизни.
— Хочешь правду? — Марк медленно выдохнул. — Сначала я просто не хотел иметь проблем. Потом не хотел видеть, как тебя ломают. А теперь? Теперь мне просто хорошо, что ты здесь. И плохо, когда тебя нет.
Алина опустила взгляд, улыбнулась. Той самой неуверенной, но очень живой улыбкой, которая засела в нем с того утра на кухне.
— Я хочу остаться здесь. Пока что. Если ты не против…
