«Елизавета Аркадьевна, вам плохо?» – спросила Женя, оторвавшись от экрана. Она не ответила, продолжала тереть край стола с таким остервенением, будто хотела стереть его вместе с лаковым покрытием.
Женя открыла рот, чтобы повторить вопрос, но тут уборщица метнулась к ней неожиданно быстро для своего возраста и вложила что-то в ее ладонь. Пальцы оказались ледяными, а в глазах, когда их взгляды наконец встретились, она увидела не просто усталость, а животный первобытный ужас загнанного существа.
Через секунду женщина уже катила тележку к лифту, не оборачиваясь. Женя разжала кулак — там был смятый клочок бумаги, вырванный из какого-то блокнота.
Два предложения, нацарапанные карандашом: «Когда пойдешь, спустись по пожарной лестнице. Не пользуйся лифтом».
Первой мыслью было, что пожилая женщина выжила из ума, второй — что за девять лет она ни разу не пошутила, не улыбнулась, не заговорила первой ни с кем из сотрудников. И третья мысль, от которой похолодело в груди: тот взгляд. Так смотрят люди, которые знают что-то страшное и не могут молчать.
Евгения просидела перед монитором еще полчаса, делая вид, что работает, а на самом деле прислушиваясь к каждому звуку. Потом выключила компьютер, взяла сумку и направилась к пожарному выходу в конце коридора.
Дверь открылась с протяжным скрипом, за ней тянулась бетонная шахта, освещенная редкими аварийными лампами, и лестница, уходящая вниз, в темноту. Она сняла туфли на каблуках и сунула их в сумку, на бетонных ступенях каждый шаг отдавался эхом, которое казалось оглушительным в этой тишине…
