На площадке между первым этажом и подземным паркингом Женя услышала голоса. Прижавшись к холодной стене, она перестала дышать. Снизу доносился хриплый мужской бас, грубый и угрожающий, а еще тихие всхлипы. «Ты что, дура старая, не понимаешь человеческого языка?» — рычал мужчина. — «Занимайся своим делом, мой полы, вытирай пыль, и чтоб я тебя больше в этом секторе не видел».
— «Поняла, я ничего не говорила», — голос Елизаветы Аркадьевны был дрожащим, срывающимся. — «Клянусь вам, никому ни слова». — «Если хочешь, чтоб твой сын дожил до следующего месяца, заткнись и забудь, что что-то видела. Пошла вон». Железная дверь хлопнула, торопливые шаги и шарканье резиновых подошв удалились в противоположную сторону.
Женя стояла, вжавшись в угол, ладони были липкими от холодного пота. Записка была не паранойей, что-то происходило в этом здании, ради чего запугивали безобидную уборщицу и угрожали ее семье. Выждав минут пять, она босиком спустилась в паркинг. Гулкое пространство было залито светом люминесцентных ламп, между бетонными колоннами темнели силуэты оставленных на ночь машин.
Женя пробиралась вдоль стены, стараясь держаться в тени, пока не достигла сектора «Б» и там замерла, не в силах сделать ни шагу. Черный седан Максима, номер их, она сама его выбирала, когда они покупали машину три года назад. Муж, который сейчас должен был находиться в сотнях километров отсюда, в одесском отеле после перелета. Из машины вышла женщина, молодая, лет двадцать шесть, не больше, высокая, в строгом платье из тех, что носят на обложках глянцевых журналов.
Лицо незнакомки выражало холодное, почти брезгливое превосходство, и двигалась она так, как двигаются люди, привыкшие, что мир расступается перед ними. А потом вышел Максим, ее муж, человек, с которым она прожила шесть лет, делила постель, строила планы, которому доверяла безоговорочно. Он не обнял эту женщину, не поцеловал, он подбежал к ней, как провинившийся, и обеими руками принял ее сумку. Она передала вещь с выражением скуки, даже не взглянув на него.
Потом что-то сказала, Женя не расслышала слов, и Максим опустился на колено, прямо на грязный бетон паркинга, чтобы завязать ей шнурок на туфле. Девушка смотрела на него сверху вниз, без нежности, без страсти, с тем равнодушным презрением, с каким смотрит на прислугу. Потом достала из сумки какую-то папку и небрежно хлопнула его по щеке. Несильно, но унизительно, жест, которым дрессировщик указывает зверю на его место.
Максим принял это молча, его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Женщина направилась к вип-лифту, и муж засеменил следом, сгорбившись, неся чужую сумку. Женя не знала, сколько просидела на холодном полу за колонной. Слезы текли по щекам, но она их не вытирала. Это была не ревность, она бы предпочла ревность, предпочла бы увидеть страстный поцелуй тайных любовников.
То, что она увидела, было страшнее измены — полное, абсолютное подчинение, рабство. Кто эта женщина? Какую власть она имеет над человеком, которого Евгения считала своей опорой? Телефон завибрировал в сумке, сообщение от Максима: «Долетел, рейс задержали на два часа. Устал, как собака. Еду в отель, завтра тяжелый день. Люблю тебя».
Она смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами. Домой Женя не поехала, колесила по ночному Киеву до рассвета, не разбирая дороги, пока бак не показал последнюю четверть. Потом сидела в круглосуточной кофейне у Центрального вокзала, грея руки о картонный стаканчик и глядя, как за окном просыпается город. Когда она открыла дверь квартиры около девяти утра, Максим уже был там.
— Женечка! — он шагнул навстречу, распахнув объятия. — Я так соскучился, почему не отвечала на звонки? Его грудь была такой теплой и знакомой. Она уткнулась в его куртку и уловила запах — глубокий, древесный, с нотами дорогого табака, тот самый аромат, который окутал ее, когда молодая женщина прошла мимо укрытия в паркинге. Телефон разрядился, сказала Женя, как долетел?..
