«С таким отцом тебе одна дорога — в дворники», — сказала учительница моему девятилетнему сыну при всём классе. Три месяца она унижала его каждый день, а я не знал. Три месяца мой мальчик плакал по ночам в подушку, а я думал, что ему снятся кошмары.
Когда я нашёл записку в его кармане, где детским почерком было написано: «Твой папа нищеброд», а внизу красной учительской ручкой стояла подпись: «Верно подмечено», я понял, что пора вернуться к той жизни, от которой я ушёл восемь лет назад. Я пришёл на родительское собрание в грязной спецовке, и она смеялась мне в лицо вместе со всеми родителями. А потом в класс вбежал директор школы, белый как мел, и она перестала смеяться.
Три месяца я жил рядом с сыном и не видел, что происходит. Три месяца смотрел, как он уходит в школу и возвращается, как делает уроки и ложится спать, как улыбается мне утром и желает спокойной ночи вечером. И не замечал ничего, потому что был занят своей работой, своими мыслями, своим искуплением перед мёртвым отцом.
Мишка изменился постепенно, так постепенно, что я списывал всё на возраст. Ему девять, думал я, скоро десять. Он растёт, меняется, становится более замкнутым — это нормально. Дети в этом возрасте начинают отдаляться от родителей. Я читал об этом, слышал от других отцов на стройке. «Мой пацан просто взрослеет», — говорил я себе. Не надо лезть ему в душу, не надо давить. Он сам расскажет, если что-то случится.
Он не рассказал. Ни разу за три месяца.
Первое, что я начал замечать по-настоящему, — это то, как он ест. Точнее, как он перестал есть. Раньше Мишка просыпался голодным, прибегал на кухню и спрашивал, что на завтрак, а потом уплетал всё, что я готовил, до последней крошки. Я не великий повар, но блины у меня получаются, и яичницу я делаю нормальную, и кашу он любил, особенно с вареньем. А потом он начал ковырять еду вилкой, перекладывать с места на место, говорить: «Я не голодный, пап», — и убегать в школу, почти ничего не съев.
Потом я заметил, что он перестал смеяться. Мишка всегда был весёлым пацаном, он смеялся над мультиками, над моими дурацкими шутками, над котами в интернете, над всем подряд. Он смеялся так, что я сам начинал смеяться, глядя на него, потому что его смех был заразительным, чистым, детским. А потом смех исчез, как будто кто-то выключил его внутри моего сына, повернул рубильник — и всё. Мишка улыбался мне, когда я спрашивал, всё ли в порядке. Но улыбка эта была какой-то натянутой, неправильной, и глаза не улыбались вместе с губами.
Я говорил себе, что это временно, что он перерастёт, что у всех детей бывают такие периоды.
Ночью я услышал его впервые где-то в конце октября, хотя теперь понимаю, что он плакал и раньше, просто я спал крепко после работы и не слышал. В ту ночь я проснулся непонятно от чего, лежал в темноте и пытался понять, что меня разбудило…
