Я прошёл мимо. Не остановился. Не поздоровался. Сделал вид, что не знаю его, что это какой-то чужой человек, что я вижу его в первый раз в жизни. Мои одноклассники ничего не заметили, они продолжали болтать о чём-то своём, а я шёл рядом с ними и чувствовал на спине взгляд своего отца. Он не окликнул меня, не догнал, не сказал ничего вечером, когда я вернулся домой. Он просто продолжил мести листья, как будто ничего не произошло.
Через месяц он умер. Инфаркт. Прямо на работе, на улице, с метлой в руках. Его нашли утром, лежащим на тротуаре, который он не успел домести. Ему было всего 47 лет. Я не успел попросить прощения. Не успел сказать ему, что люблю его, что горжусь им, что всё то, что я думал о нём, было глупостью и детским эгоизмом. Не успел обнять его и поблагодарить за всё, что он для меня сделал.
Двадцать два года прошло с тех пор. Двадцать два года я живу с этим, просыпаюсь с этим, засыпаю с этим. Я ношу спецовку каждый день, потому что это моё покаяние, моё напоминание самому себе о том, кем был мой отец и кем был я. Каждый раз, когда я надеваю её утром, я вспоминаю его. Каждый раз, когда кто-то смотрит на меня с презрением из-за моего вида, я вспоминаю тот день, когда я прошёл мимо него и не остановился.
— Так что да, — сказал я Валентине Игоревне, — я понимаю, каково это. Меня унижали так же, как вас. Я стыдился того, чего не должен был стыдиться. Я причинил боль человеку, который любил меня больше всех на свете. Но я не стал таким, как вы. Я выбрал по-другому.
В классе стояла тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как кто-то из детей шмыгает носом, как скрипит стул под одним из родителей, как тикают часы на стене.
Директор, который всё это время стоял у двери, кашлянул и сделал шаг вперёд. Его голос был мягким, примирительным. Таким голосом говорят, когда хотят замять скандал, когда хотят сделать вид, что ничего не произошло. Он сказал, что понимает мои чувства, полностью понимает, что это ужасная ситуация, но давайте обсудим всё в его кабинете, приватно, без лишних свидетелей. Сказал, что мы партнёры, что мой холдинг строит новый корпус школы, что это важный проект для всего района. Сказал, что всё можно решить тихо, без огласки, что Мишу переведут в лучший класс, к лучшему учителю, что будут принесены все необходимые извинения, что если нужна компенсация, они готовы обсудить любые варианты.
Я смотрел на него и понимал, что он пытается меня купить, что для него важна не справедливость, не дети, не то, что происходило в этих стенах годами. Для него важна репутация, карьера, проект, деньги. Он хотел замять это, спрятать под ковёр, сделать вид, что ничего не было.
Я спросил его, хочет ли он это замять. Он замялся, начал говорить что-то о том, что хочет найти решение, которое устроит всех, что это в интересах всех сторон.
Я перебил его. Спросил: «Всех — значит, устроит? А их тоже устроит?» — и показал на детей, которые стояли в углу класса, на тех, кто только что рассказывал о своих унижениях. — «Их тоже устроит? Или про них мы забудем?»
Он не нашёлся, что ответить.
В этот момент я почувствовал, как Мишка сжимает мою руку сильнее. Я посмотрел на него и увидел, что он тянет меня к двери. Молча, не говоря ни слова, просто тянет, как будто хочет уйти отсюда, как будто больше не может здесь находиться.
Я присел перед ним так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Его лицо было мокрым от слёз. Но он не плакал сейчас. Слёзы уже высохли, остались только следы. В его глазах была усталость. Огромная, невозможная усталость, которой не должно быть в глазах девятилетнего ребёнка. Усталость от взрослого мира, который оказался таким жестоким и несправедливым.
Он не хотел победы. Он не хотел мести. Он не хотел, чтобы я уничтожил эту женщину, хотя я мог это сделать легко, одним звонком. Он просто хотел, чтобы это закончилось. Чтобы можно было пойти домой, лечь спать и проснуться завтра, когда всё это останется позади. И ещё он хотел, чтобы я остался его папой. Не мстителем, не разрушителем, не страшным человеком, который ломает других людей. Просто папой.
Я обнял его и прошептал на ухо, что решу это. Но не так, как она. И не так, как они хотят. По-своему. Спросил, верит ли он мне. Он кивнул.
Я встал и обратился ко всем, кто был в классе. Сказал, что приму решение завтра. Утром. А сейчас я заберу сына и уйду. Пошёл к двери, держа Мишку за руку. На пороге остановился и обернулся. Сказал, что спецовку завтра тоже надену. Как сегодня. Потому что мой отец всю жизнь носил рабочую одежду. И я им горжусь.
Мы вышли из класса. За спиной я услышал, как что-то упало на пол, видимо, директор уронил свою папку с бумагами…
