В кабинете повисла тишина, а потом я увидел, как директор начинает улыбаться, как расслабляются его плечи, как он открывает рот, чтобы сказать что-то благодарное и облегчённое. Я поднял руку, останавливая его. Сказал, что не закончил. Улыбка исчезла с его лица так же быстро, как появилась.
Я объяснил им свой план. Сказал, что создаю фонд помощи детям, пострадавшим от травли. Школьной травли. От учителей и от других учеников. Фонд будет называться «Спецовка» в честь моего отца, который всю жизнь носил рабочую одежду и никогда её не стыдился. В фонде будут работать психологи, юристы, социальные работники. Любой ребёнок, любая семья смогут обратиться за помощью бесплатно.
Потом я повернулся к Валентине Игоревне и сказал, что у неё есть выбор. Два варианта.
Вариант первый – я передаю записку с её подписью в прокуратуру. «Верно подмечено – В.И.» – это доказательство, и оно потянет за собой расследование. Другие дети заговорят, родители заговорят. Найдутся те жалобы, которые директор прятал все эти годы. Будет суд. Будет скандал. Будут журналисты и камеры. Её карьера закончится, её репутация будет уничтожена, её имя будет синонимом всего того зла, которое учителя могут причинить детям.
Вариант второй – она остаётся учителем. Но три года каждую субботу она работает в фонде волонтёром. Бесплатно. С детьми, которых травили, так же, как она травила своих учеников. Она будет помогать им, разговаривать с ними, видеть их боль и пытаться её исцелить. Если она согласна, записка останется у меня, никаких судов, никаких СМИ, никакого позора.
Она смотрела на меня, и я видел в её глазах борьбу. Страх боролся с гордостью, здравый смысл боролся с упрямством. Она молчала долго, минуту или две, и все в кабинете ждали её ответа.
Потом она заговорила, и её голос был холодным. Она сказала: «Нет». Сказала, что отдала школе 30 лет своей жизни и не будет унижаться. Не будет волонтёрить, не будет замаливать грехи, которых не признаёт. Да, она была строгой, может быть, слишком строгой. Но она делала это для блага детей, чтобы подготовить их к жизни. Если я хочу идти в прокуратуру – пожалуйста. Суд – пожалуйста. Она не сломается. Она никогда не ломалась и не начнёт сейчас.
Я смотрел на неё и понимал, что она не изменится. Цикл внутри неё слишком глубок, слишком стар, слишком укоренён. Та маленькая девочка, которую унижали всё детство, так и не выросла. Она просто спряталась за бронёй из жестокости и назвала эту броню силой.
Я сказал ей, что это её выбор. Повернулся к юристу и попросил передать записку в прокуратуру сегодня и связаться с журналистом с Первого канала, который делал расследование про школьную травлю в прошлом году. Валентина Игоревна побледнела ещё сильнее, но не отступила, сказала, чтобы я делал, что хочу. Она не боится.
Я встал и пошёл к двери. Остановился рядом с ней и сказал тихо, так, чтобы слышала только она. Сказал, что её унижали, и она возненавидела слабых. Вместо того, чтобы защищать таких же детей, какой была она сама, она стала тем, кого ненавидела. Сказал, что не виню её, даже понимаю в какой-то степени. Но не прощаю. Она могла выбрать иначе. Могла стать учителем, который защищает таких детей, каким не было у неё самой. Но она выбрала стать тем, кто её сломал. Это её трагедия, не моя…
