И тогда услышал этот звук из его комнаты. Тихий, сдавленный, как будто кто-то пытается плакать, но не хочет, чтобы его услышали. Как будто кто-то зажимает себе рот рукой и всхлипывает в подушку.
Я встал и пошёл к нему, стараясь не шуметь. Открыл дверь и увидел в свете из коридора, как Мишка лежит лицом в подушку, а его худенькие плечи вздрагивают. Он услышал меня и затих, как будто это могло меня обмануть, как будто я не видел. Я спросил его, что случилось, сел рядом на кровать. Он не поворачивался ко мне, лежал носом в подушку и молчал несколько секунд, а потом сказал глухим голосом, что ему приснился плохой сон.
— Просто кошмар, пап, бывает же, всё нормально.
Я не поверил, но и давить не стал. Погладил его по голове, посидел рядом, пока он не сделал вид, что уснул, вернулся к себе и не спал до утра. Следующую неделю я начал прислушиваться. И слышал всё чаще, почти каждую ночь, эти сдавленные всхлипы из-за стены. Каждый раз приходил к нему, и каждый раз он говорил одно и то же: «Плохой сон, всё нормально, не волнуйся».
Я волновался. Но не знал, что делать.
Утро того дня, когда всё изменилось, началось как обычно. Я встал в шесть, принял душ, надел рабочую спецовку — ту самую, которую ношу каждый день на стройку. Спецовка была не новая, с застарелыми пятнами, которые уже не отстирывались до конца, но я следил за ней, стирал каждые выходные. Это была моя рабочая одежда, моя униформа, мой выбор.
Я готовил завтрак, когда Мишка вышел из своей комнаты. Школьная форма, рюкзак у двери, глаза, припухшие после ночи. Он сел за стол и начал ковырять блин вилкой, не глядя на меня. Я напомнил ему, что сегодня вечером родительское собрание и что я приду пораньше с работы, чтобы успеть. Сказал это спокойно, между делом, наливая себе кофе. И увидел, как он дёрнулся, как будто я сказал что-то страшное.
Он попросил меня не приходить. Голос у него был странный, напряжённый, и он всё ещё не смотрел на меня. Сказал, что другие родители тоже не все ходят, что это не обязательно, что ему будет неудобно.
Я спросил, почему неудобно. Он молчал несколько секунд. А потом сказал то, от чего у меня что-то сжалось внутри. Он попросил меня, если я всё-таки приду, переодеться во что-нибудь «нормальное». Я не сразу понял, что он имеет в виду. Спросил, что значит «нормальное», а это, значит, «ненормальное»? И показал на свою спецовку.
Мишка не ответил. Он схватил рюкзак, быстро чмокнул меня в щёку и убежал, не закончив завтрак.
Я остался стоять на кухне с кружкой кофе в руках и смотрел на закрывшуюся дверь. Потом посмотрел на свою спецовку, на свои руки с въевшимся в кожу машинным маслом, которое не отмывается до конца, сколько ни три, и впервые почувствовал что-то неприятное, какой-то укол где-то в груди. Мой сын стыдится меня, понял я. Моей одежды, моего вида, того, как я выгляжу.
Весь день на стройке я думал об этом…
