Я работал как обычно: таскал материалы, проверял кладку, разговаривал с ребятами. Они зовут меня Андреичем, никто из них не знает, что я владелец этого холдинга, что вся эта стройка принадлежит мне. Они думают, что я прораб или бригадир, и я так хочу. Мне нравится работать руками, нравится чувствовать усталость в мышцах в конце дня, нравится быть одним из них. Но в тот день я работал на автомате, а думал о Мишке. О том, как он не смотрел на меня утром. О том, как попросил переодеться.
И я вспомнил себя в его возрасте. Вспомнил, как стыдился своего отца, который работал дворником, как одноклассники кричали мне вслед «мельник», «дворник» и смеялись. Как я мечтал, чтобы отец работал кем-нибудь другим, кем-нибудь «нормальным». Инженером там, или врачом, или хоть кем, только не дворником. Неужели мой сын чувствует то же самое, думал я? Неужели история повторяется?
Вечером я вернулся домой раньше обычного, чтобы успеть на собрание. Мишка был у себя в комнате, делал уроки. Я крикнул ему, что скоро пойдем, и пошел собирать его форму в стирку. В кармане школьных брюк я нашел скомканную бумажку. Сначала я подумал, что это какая-то записка от учителя или расписание, и развернул ее машинально.
Бумага была мятая, захватанная, как будто ее много раз сминали и расправляли. Детский корявый почерк, синяя ручка: «Твой папа нищеброд. Ты будешь дворником, как он. Все тебя ненавидят».
Я прочитал это и не сразу понял, что чувствую. Как будто онемел внутри. А потом увидел еще кое-что внизу, под детскими каракулями, красной ручкой. Аккуратным взрослым почерком — тем самым почерком, которым учителя пишут замечания в дневниках:
«Верно подмечено. В.И.»
Я читал эти два слова снова и снова. Верно подмечено. Учитель. Взрослый человек, педагог, подписал это. Руки у меня начали дрожать, и я не сразу понял, что это не страх и не боль. Это была ярость. Такая ярость, какой я не чувствовал очень давно. Может быть, никогда.
Я сел на кухне, положил записку перед собой и смотрел на нее. Три месяца мой сын носил это в кармане. Три месяца плакал по ночам. Три месяца молчал, потому что боялся мне сказать, боялся, что я расстроюсь, или что станет хуже, или что я подумаю, что он слабый. Ему девять лет. Девять.
Я достал телефон и начал листать контакты. Пролистал почти до конца, до буквы «И», где был один номер, который я не открывал восемь лет. Там было написано: «Игорь, не звонить, прошлая жизнь».
Игорь Савельев, мой заместитель. Точнее, генеральный директор холдинга «МельникСтрой», который я основал двадцать лет назад и которым перестал управлять восемь лет назад, когда родился Мишка и умерла его мать. Единственный человек в мире, который знает обо мне всё. Откуда я родом, кем был мой отец, сколько у меня денег и почему я живу так, как живу.
Восемь лет назад я позвонил ему и сказал, что ухожу. Что хочу жить нормально, растить сына, быть рядом с ним, что не хочу, чтобы Мишка рос «сыном миллиардера», чтобы его оценивали по моим деньгам, а не по нему самому. Игорь не понял тогда, спрашивал, уверен ли я, говорил, что это безумие, но сделал так, как я просил. Принял управление на себя, переводил мне деньги на обычную карту — обычные суммы, достаточные для нормальной жизни. Никто не знал, что скромная квартира в спальном районе принадлежит человеку, который мог бы купить весь этот район. Восемь лет я не пользовался своим положением. Ни разу.
Это был мой выбор, моё решение, моя попытка быть тем отцом, которого у меня не было времени иметь, пока я строил империю. Я смотрел на номер Игоря и думал о том, что сейчас сделаю. О том, что восемь лет назад я закрыл эту дверь и поклялся не открывать её. О том, что хотел быть обычным человеком, обычным отцом в обычной спецовке.
Но моего сына унижали три месяца. Взрослый человек, который должен был его учить и защищать, писал на записках «Верно подмечено», и я должен был это прекратить.
Я нажал вызов. Игорь ответил после третьего гудка. Его голос был удивлённым, почти испуганным, и я понял, что он увидел на экране моё имя и не поверил своим глазам. Он спросил, что случилось, и в его голосе я услышал то, что слышал восемь лет назад, когда мы прощались: беспокойство, преданность, готовность сделать всё, что я попрошу.
Я сказал ему, что мне нужна информация. Всё о двадцать седьмой школе, о директоре, об учительнице начальных классов в третьем «Б», о том, были ли жалобы, есть ли проблемы. Всё, что можно найти к завтрашнему утру. Он спросил, что случилось с Мишкой. Он помнил моего сына, хотя видел его всего один раз, восемь лет назад, ещё младенцем. Но он помнил и волновался.
Я сказал, что пока не знаю точно, но завтра пойму. Попросил его не задавать вопросов и просто сделать то, о чём я прошу. Он сказал, что сделает…
