И я знал, что сделает, потому что Игорь всегда делал всё, что я просил, без вопросов, без сомнений. За это я и ценил его все эти годы.
Я повесил трубку и снова посмотрел на записку, которая лежала на столе. «Твой папа нищеброд. Верно подмечено. В.И.». Завтра я узнаю, кто такая эта «В.И.». Завтра я приду на собрание. Не переоденусь. Не стану прятаться за костюм и галстук. Приду таким, какой есть. В спецовке, с руками рабочего. И посмотрю ей в глаза.
Утром я позвонил Игорю ещё раз, и он рассказал мне всё, что успел узнать за ночь. Валентина Игоревна Голицына, 54 года. Учитель начальных классов, 30 лет педагогического стажа, грамоты, благодарности, образцовый работник. Директор школы — Виктор Семёнович Краснов, 55 лет. Руководит школой 12 лет, никаких нареканий, на хорошем счету в районе.
Жалобы на Голицыну были, Игорь нашёл три за последние пять лет. Но все они куда-то исчезли из документооборота, как будто их никогда не существовало.
Я спросил Игоря, может ли он связаться с директором напрямую, если понадобится. Он сказал, что может, и спросил, нужно ли это сделать прямо сейчас. Я сказал, что нет, не сейчас, но чтобы он был на связи вечером, когда я буду на собрании. Если я позвоню и попрошу… Пусть он наберёт директора и скажет только одно: «Мельников просит его зайти».
Игорь помолчал и спросил, понимаю ли я, что делаю, что восемь лет я строил эту стену между собой и прошлой жизнью, а теперь собираюсь её разрушить. Я сказал, что понимаю. Он сказал, что будет ждать звонка.
Вечером я должен был поговорить с Мишкой перед собранием. Я не мог идти туда, не зная всей правды, не услышав от него, что происходило эти три месяца. Записка была уликой, но я хотел услышать это от сына.
Когда он пришёл из школы, я сидел на кухне и ждал его. Он зашёл, увидел меня и сразу понял, что что-то не так. Дети это чувствуют, особенно дети, которые привыкли следить за настроением родителей, которые научились читать взрослых лучше, чем взрослые читают их. Я положил записку на стол перед ним. Не сказал ни слова, просто положил и стал ждать.
Мишка увидел её и побледнел так сильно, что я испугался, что ему станет плохо. Он смотрел на этот мятый листок бумаги, и я видел, как его глаза наполняются слезами, как он пытается их сдержать и не может. Он прошептал, что думал, что выбросил её, что не хотел, чтобы я видел, что это ничего не значит.
Я встал, подошёл к нему и обнял. Просто обнял, ничего не говоря, прижал к себе и держал, пока он плакал. Он плакал беззвучно, как научился за эти три месяца, как плакал ночами в подушку, зажимая себе рот рукой. Мой маленький мальчик, который три месяца нёс это один, потому что боялся расстроить отца.
Когда он немного успокоился, я усадил его рядом с собой и попросил рассказать всё с самого начала. Сказал, что не буду злиться на него, что он ни в чём не виноват, что я просто хочу знать, что происходило. И Мишка начал рассказывать. Сначала сбивчиво, останавливаясь, подбирая слова, глотая окончания предложений. А потом его прорвало, и он говорил и говорил, и я слушал, и с каждым словом ярость внутри меня росла. Но я не показывал этого, держал лицо, потому что ему нужен был спокойный отец, а не разъярённый.
Он рассказал, что в сентябре, на первой неделе учёбы, Валентина Игоревна попросила всех рассказать, кем работают их родители. Мишка сказал, что его папа строитель. Она спросила, какой строитель: инженер или архитектор? Он сказал, что папа работает на стройке, в спецовке, руками. Она засмеялась и сказала, что это не строитель, это работяга. А если совсем честно, то неудачник, который ничего не добился в жизни. Весь класс засмеялся вместе с ней.
Он рассказал, что после этого она пересадила его за отдельную парту в углу класса, подальше от других детей. Сказала, что не хочет, чтобы его тупость была заразной, что детям из нормальных семей не нужно такое соседство.
Он рассказал, что каждый день она находила повод его унизить. Вызывала к доске и не давала ответить. Перебивала на середине предложения и говорила, что с такими мозгами ему место не в школе, а на улице с метлой, как его папаше. Она называла всех детей из простых семей дворниками, это было её любимое оскорбление. Мишку она называла сыном дворника, и потомственным дворником, и будущим дворником, хотя он никогда не рассказывал ей про моего отца.
Он рассказал, что другие дети смеялись, потому что она смеялась первая, потому что она разрешала, потому что они видели, что за это не будет наказания. Некоторые начали его травить сами: писать записки, толкать на переменах, прятать его вещи. Она видела это и ничего не делала, а иногда улыбалась.
Он рассказал, что плакал каждую ночь, но боялся мне сказать. Боялся, что я расстроюсь. Боялся, что подумаю, что он слабый, что не может сам справиться. Боялся, что если я приду в школу, станет только хуже, потому что она увидит меня в спецовке и будет смеяться ещё громче, и все будут смеяться вместе с ней, и ему придётся это видеть.
Когда он закончил, я молчал долго, несколько минут. Держал его за руку и молчал, потому что не знал, что сказать, потому что любые слова казались пустыми и бессмысленными перед тем, что я только что услышал. Потом я сказал ему, что он не слабый. Что выдержать три месяца такого одному в девять лет – это не слабость. Взрослые ломаются от меньшего. Я сказал, что горжусь им, что он мой сын, и что теперь всё изменится, потому что я больше не буду стоять в стороне.
Мишка посмотрел на меня и попросил не ходить на собрание. В его голосе была такая мольба, что у меня сжалось сердце…
