Он сказал, что будет только хуже, что она будет смеяться, что все будут смеяться, и он не хочет это видеть, не хочет видеть, как унижают его папу.
Я присел перед ним, посмотрел ему в глаза и сказал, что пойду, что мы закончим это сегодня, и что он будет рядом, потому что мне некуда его деть, но он не будет заходить в класс, посидит в коридоре и подождёт меня. Мишка кивнул. Он не спорил больше, просто кивнул и как-то сразу стал меньше, как будто съёжился внутри себя, готовясь к тому, что должно было произойти.
Я не стал переодеваться. Специально. На мне была та же спецовка, в которой я работал весь день на стройке. За день она покрылась свежей пылью и пятнами. Руки пахли цементом, ботинки были в грязи. Я мог бы заехать домой и переодеться, но не стал. Я надел рабочие ботинки, тяжёлые, со следами стройки. Посмотрел на себя в зеркало и увидел то, что должны были увидеть они. Работягу, простого мужика, который не может позволить себе костюм, который не умеет ничего, кроме как таскать кирпичи. Пусть видят.
Мы приехали в школу за пятнадцать минут до начала собрания. В коридоре уже толпились родители, и я увидел их всех. Мамы в дорогих пальто и аккуратных платьях, папы в костюмах после работы в офисах — все такие правильные, такие успешные, такие уверенные в себе и своих детях. Когда мы вошли, разговоры стихли. Не сразу: сначала кто-то оглянулся на нас, потом кто-то толкнул соседа локтем, потом все начали смотреть. Я чувствовал их взгляды на своей спецовке, на своих ботинках, на своих руках рабочего. Люди расступались передо мной, как будто боялись испачкаться.
Я слышал их шепот. Одна женщина спросила у другой, чей это папа, и та ответила, что это Мельников, который один воспитывает «бедного ребенка». Другая сказала, что теперь понятно, почему мальчик такой, и ее муж хмыкнул в ответ.
Мишка крепко сжимал мою руку. Я чувствовал, как он дрожит, и знал, что он хочет провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться, лишь бы не видеть этих взглядов, не слышать этого шепота. Я нашел стул у стены рядом с дверью в кабинет и усадил его. Сказал, чтобы он посидел здесь, подождал меня, что я скоро выйду. Он кивнул, не глядя на меня, и вжался в стул, как будто хотел стать невидимым.
Я зашел в класс. Родители уже сидели за маленькими детскими партами, и это выглядело бы смешно, если бы мне было до смеха. Валентина Игоревна стояла у доски: 54 года, седые волосы, строгий костюм, очки на цепочке, указка в руках. Она увидела меня и улыбнулась. И эта улыбка была снисходительной, высокомерной, такой улыбкой улыбаются обслуге, которая не знает своего места.
Она сказала громко, чтобы все слышали, что вот и папа нашего «особенного» ученика пожаловал, попросила меня присаживаться и назвала меня Сергей Андреевич, заглядывая в журнал. Спросила, прямо ли я с работы, и похвалила за то, что стараюсь совмещать, хотя по ее тону было понятно, что это не похвала, а насмешка. Я нашел свободное место и сел, ничего не ответив.
Собрание началось. Она говорила об успеваемости класса, хвалила отличников, называла имена, улыбалась их родителям. Те кивали, довольные, гордые своими детьми. Атмосфера была благостная, приятная, и я ждал, когда она дойдет до моего сына.
Она дошла. Ее лицо изменилось, улыбка исчезла, появился тяжелый вздох, который должен был показать, как ей трудно, как она устала бороться с бездарностью. Она сказала, что теперь поговорим о Мельникове Михаиле, открыла журнал и начала перечислять: язык — 2, математика — 3 с минусом, чтение — 2 и так далее. И всё в таком духе, и она не понимает, что с этим делать.
Потом она посмотрела на меня и сказала то, что я уже слышал от Мишки, но от чего все равно стиснул зубы. Сказала, что она 30 лет преподает и видит закономерность: где нормальная семья — там нормальные дети, а где «такое»? Она посмотрела на мою спецовку и не закончила предложение, просто развела руками — мол, и так понятно. Кто-то из родителей хихикнул.
Она продолжила. Сказала, что, может быть, стоит подумать о коррекционном классе или о ПТУ, там есть хорошие программы: сварщики нужны, слесари. Зачем мальчику мучиться в нормальной школе, если у него нет способностей? Сказала, что с таким отцом ему одна дорога — в дворники, если повезет. Смех стал громче. Не все смеялись, но те, кто смеялся, делали это в открытую, не стесняясь.
Я молчал. Смотрел на нее и молчал. Она, видимо, приняла это за беспомощность, потому что продолжила с еще большим энтузиазмом. Сказала, что понимает: у меня нет времени заниматься с сыном, работа тяжелая, времени нет, сил нет, образования, видимо, тоже нет, но ребенок страдает, и это надо признать.
Я спросил ее ровным голосом, закончила ли она. Она удивилась. Замолчала на секунду, потом сказала, что да, собственно. Она просто констатирует факты, ничего личного.
Я достал телефон, набрал номер Игоря, сказал одну фразу:
