— Школа 27, кабинет 302. Позвони директору, скажи, что Мельников просит его зайти. Сейчас.
Положил трубку. Валентина Игоревна смотрела на меня с кривой усмешкой. Спросила, не жене ли я пожаловался, или, может, в профсоюз, или в полицию? За правду нынче не сажают, но можно попробовать.
Я посмотрел на нее. Впервые за весь вечер я посмотрел ей прямо в глаза и сказал, что нет, я позвонил своему заместителю. Она хотела ответить что-то едкое — я видел, как она уже открыла рот. Но что-то ее остановило. Может быть, мой голос, может быть, мой взгляд, может быть, что-то еще, чего она не могла объяснить, но чувствовала.
Следующие пять минут мы сидели в тишине. Родители переглядывались, не понимая, что происходит. Валентина Игоревна перебирала бумаги на столе, нервно, суетливо, потеряв весь свой апломб. Я сидел неподвижно и ждал.
Потом в коридоре раздались шаги. Быстрые, почти бег. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. На пороге стоял директор школы. Лицо у него было белым, совершенно белым, и на лбу блестела испарина, как будто он бежал издалека, как будто его жизнь зависела от того, как быстро он доберется до этого кабинета. Он посмотрел на меня, потом на Валентину Игоревну, и в его глазах был страх. Настоящий страх, который невозможно подделать.
И он сказал голосом, который срывался на каждом слове:
— Валентина Игоревна, вы хоть понимаете, что вы наделали?
Директор стоял в дверях и не мог отдышаться. Видно было, что он бежал, по-настоящему бежал через всю школу, с другого конца здания, где находился его кабинет. Его галстук съехал набок, пиджак был расстегнут, на висках блестели капли пота, и он смотрел на меня так, как смотрит на человека, которого боятся, которого не ожидали увидеть, о существовании которого не подозревали.
Валентина Игоревна не понимала, что происходит. Я видел это по ее лицу, по тому, как она переводила взгляд с директора на меня и обратно, пытаясь сложить картинку, которая не складывалась. Еще минуту назад она была хозяйкой положения, она унижала меня перед всеми этими людьми, она смеялась вместе с ними. А теперь директор школы стоял перед ней с белым лицом и не мог выговорить ни слова.
Виктор Семенович наконец справился с дыханием и сделал несколько шагов в мою сторону. Его голос дрожал, когда он обратился ко мне, назвал меня по имени-отчеству и начал говорить, что ему только что позвонили, что он не знал, что мой сын учится в их школе, что если бы он знал, то никогда бы не допустил такого, что он приносит свои глубочайшие извинения от лица всего педагогического коллектива.
Валентина Игоревна перебила его. Ее голос был резким, раздраженным — она явно не привыкла к тому, чтобы ее собрания прерывали подобным образом. Она спросила директора, что происходит, кто этот человек, почему Виктор Семенович ведет себя так, будто перед ним министр образования, а не работяга в грязной спецовке.
Директор повернулся к ней, и в этот момент я увидел на его лице что-то похожее на ужас. Он смотрел на нее так, как смотрит на человека, который только что подписал себе приговор, не понимая этого. Он сказал ей тихо, почти шепотом, но в тишине класса каждое слово было слышно отчетливо:
— Это Сергей Андреевич Мельников, владелец строительного холдинга «МельникСтрой», человек, который финансирует строительство нового школьного корпуса, который жертвует на районные программы больше, чем весь годовой бюджет нашей школы, который входит в список самых влиятельных бизнесменов области…
