Молчание. Дети смотрели на Валентину Игоревну, и в их глазах был страх. Тот самый страх, который я видел в глазах своего сына каждое утро, когда он уходил в школу. Одна девочка, маленькая, с косичками, заговорила первой. Тихо, едва слышно, так что мне пришлось напрячь слух. Она сказала: «Нет, не только с ним».
Я попросил её рассказать подробнее. И она начала говорить, и её голос дрожал, и по щекам текли слёзы. Она рассказала, что учительница называет её «дефективной», потому что она медленно читает. Говорит, что она тупая и что таких надо отправлять в школу для дураков. Мать этой девочки сидела в классе, я видел, как она вскочила со своего места, как её лицо исказилось от ужаса и боли. Она спросила свою дочь, почему та никогда не рассказывала об этом дома. Девочка ответила, всхлипывая, что мама сама говорила терпеть, что учительница лучше знает, что нельзя спорить со старшими.
Потом заговорил мальчик. Он заикался, и каждое слово давалось ему с трудом, но он говорил. Потому что плотину прорвало, потому что впервые кто-то спрашивал и слушал. Он рассказал, что учительница заставляет его читать вслух. Когда он заикается, все смеются. Она тоже. Она говорит, что он «бракованный».
Ещё одна девочка, постарше, сказала, что учительница называет её жирной. При всех. Каждый день. Говорит, что она никому не будет нужна, когда вырастет.
Дети говорили один за другим. Каждая история была похожа на предыдущую и в то же время уникальна в своей жестокости. Каждый ребёнок нёс свою боль, свою травму, своё унижение, которое он терпел день за днём, месяц за месяцем, год за годом.
Родители сидели в оцепенении. Некоторые плакали. Некоторые смотрели на своих детей так, будто видели их впервые. Некоторые смотрели на Валентину Игоревну, и в их взглядах было что-то тёмное, что-то опасное.
Я повернулся к родителям и спросил: «Вы знали?».
Никто не ответил сразу. Потом один отец, тот самый в дорогом костюме, который пытался набиться мне в друзья минуту назад, сказал тихо, что они догадывались. Но она же педагог, 30 лет стажа, опыт, награды… Они думали, что это строгость, что это методика, что так надо для дисциплины. Другая мать заплакала, сказала, что её сын тоже три года… она боялась жаловаться, думала, что станет только хуже, что ребёнка будут травить ещё сильнее, что лучше молчать и терпеть.
Я смотрел на них, на этих взрослых людей, которые предали своих детей, которые знали или догадывались, что происходит, и не сделали ничего. Которые молчали, пока их детей ломали, потому что боялись, потому что не хотели проблем, потому что думали, что учитель лучше знает. Я сказал им это вслух. Сказал, что их тут больше тридцати человек — взрослых, образованных, успешных людей, и они молчали. Три года, пять лет, сколько угодно лет, пока эта женщина ломала их детей.
Тишина была ответом. Стыдливая, тяжёлая тишина людей, которые знают свою вину, но не могут её признать.
И тогда заговорила Валентина Игоревна. Её голос был другим, не тем уверенным, властным голосом, которым она унижала моего сына и других детей. Он был тихим, надломлённым, каким-то человечным, чего я от неё не ожидал. Она сказала, что мы не понимаем, никто из нас не понимает, что её тоже так всё детство… каждый день: учителя, дети, все вокруг. И никто, никто не пришёл её защитить.
Я смотрел на неё, и в её глазах было что-то, чего я не ожидал увидеть: ни злость, ни страх, ни высокомерие. Боль. Старая, глубокая, детская боль, которую она носила в себе 50 лет, которая никуда не делась, которая превратила её в то, чем она стала. И я понял: она не монстр, она сломанный человек, который ломает других.
Но понимание не означает прощение. Объяснение не означает оправдание. Мне нужно было решить, что делать дальше. И я знал, что это решение изменит всё.
Валентина Игоревна стояла у доски, и я видел, как она изменилась за последние несколько минут. Куда-то исчезла та уверенная в себе женщина, которая унижала моего сына перед всем классом, которая смеялась над моей спецовкой, которая считала себя вправе решать, кто достоин уважения, а кто нет. Передо мной стоял другой человек, и этот человек начал говорить…
