Она рассказывала о своём детстве, и её голос был тихим, рваным, как будто каждое слово давалось ей с трудом. Она говорила, что её отец пил каждый день с утра до ночи, пропивал всё, что удавалось заработать случайными подработками. Мать болела, не вставала с кровати месяцами, и маленькая Валя должна была заботиться о ней, о младших братьях, о доме, который разваливался на части. Денег не было никогда, одежду ей отдавали соседи — перешитую, старую, не по размеру. Ботинки она носила на два размера больше, потому что других не было, и дети в школе смеялись над тем, как она шаркает ногами, чтобы не потерять их.
Она рассказывала про учительницу, старую, злую женщину, которая невзлюбила её с первого дня. Эта учительница называла её при всём классе, каждый день, по несколько раз: «Голицына, куда ты лезешь? Твоё место у параши, как твой папаша». «Голицына, не позорь класс своим видом». «Голицына, ты закончишь на панели или будешь мыть полы, как твоя мамаша, если вообще доживёшь до взрослого возраста».
Дети смеялись. Каждый раз. Учительница разрешала, учительница поощряла, учительница сама смеялась громче всех. И никто, ни один взрослый человек не пришёл защитить маленькую девочку, которая каждое утро шла в школу, как на казнь.
Валентина Игоревна сказала, что поклялась себе выбраться. Любой ценой. Через злость, через ненависть, через упрямство. Она училась ночами, когда все спали, при свете огарка свечи, потому что электричество отключали за неуплату. Она получила золотую медаль, поступила в педагогический институт, стала учителем. Она выбралась из той ямы, в которой родилась, сама, без чьей-либо помощи, и поклялась, что никогда больше не будет слабой, никогда не будет жертвой, никогда не позволит никому себя унизить.
Она думала, что делает детям добро, сказала она. Мир жестокий. Лучше узнать это в школе, чем потом, когда будет поздно. Лучше закалиться здесь, под её присмотром, чем сломаться там, во взрослой жизни, где никто не будет щадить. Она хотела научить их быть сильными — такими, как она сама.
Я слушал её молча, не перебивая. Мишка стоял рядом со мной, держал меня за руку, и я чувствовал, как он напряжён, как он слушает каждое слово, как пытается понять то, что пока слишком сложно для его девяти лет.
Когда она замолчала, я заговорил. Я сказал ей, что она не учит детей силе. Она учит их ненависти. К себе, к миру, к другим людям. Её унижали, и она стала унижать. Та учительница, которая сломала её в детстве, она что-то разрушила внутри маленькой Вали Голицыной, и теперь взрослая Валентина Игоревна разрушает это же самое в других детях. Это не сила, это болезнь. Болезнь, которая передаётся от человека к человеку, от поколения к поколению.
Она попыталась возразить, сказать, что «я не понимаю», что «не знаю, каково это». Я сказал ей, что понимаю лучше, чем она думает.
И тогда я рассказал ей и всем, кто был в этом классе, про своего отца. Мой отец был дворником. Всю свою жизнь он мёл улицы нашего города, убирал снег, сгребал листья, собирал мусор. Он вставал в пять утра, когда на улице было ещё темно, и возвращался домой вечером, когда уже снова темнело. Его руки были грубыми и потрескавшимися от холода и работы, его спина болела постоянно, его ботинки были стоптаны до дыр. Но он никогда не жаловался, никогда не говорил, что жизнь несправедлива, никогда не озлобился на мир, который дал ему так мало.
Меня травили за него. Каждый день, всё детство, одноклассники кричали мне вслед: «Мельник», «дворник», смеялись, когда видели его на улице с метлой, спрашивали, не подмести ли мне за ними. Учителя не защищали, некоторые даже ухмылялись, делая вид, что не слышат. Я стыдился его. Своего собственного отца, который работал, чтобы я мог учиться, который недоедал, чтобы у меня были учебники, который никогда не попросил меня о помощи, хотя она ему была нужна. Я стыдился его, потому что был глупым ребёнком, который верил в то, что говорили другие люди.
Когда мне было 16 лет, произошло то, о чём я не рассказывал никому, кроме Игоря, и то только один раз, много лет назад. Я шёл из школы, был тёплый осенний день, листья лежали на тротуарах жёлтым ковром. Рядом со мной шли мои одноклассники, двое или трое, точно не помню. Мы о чём-то разговаривали, смеялись над какой-то шуткой. И тут я увидел отца.
Он стоял на углу улицы, недалеко от школы, с метлой в руках, в своей рабочей спецовке — такой же, какую я ношу сейчас. Он сгребал листья в кучу медленно, методично, как делал это тысячу раз до того. Он поднял голову и увидел меня. Наши глаза встретились…
