«Тяжелое депрессивное расстройство с психотическими симптомами, — продиктовал Липман, заполняя бланк. — Потеря способности контролировать поведение, рекомендовано принудительное лечение и назначение опекуна». Женя молча смотрела, как ее жизнь подписывают к уничтожению. Но теперь у нее были доказательства преступного сговора по нескольким статьям Уголовного кодекса. Встреча с Александром Мироновым состоялась через три дня в маленькой кофейне на Подоле, куда Женя добралась тайком.
Миронов почти не изменился со студенческих времен: те же внимательные глаза, та же манера слушать, склонив голову набок. «Женя, я все изучил, — он постучал пальцем по флешке, которую она передала ему накануне. — Здесь достаточно для возбуждения дела по 190-й, 209-й и 358-й статьям. Но для покушения на убийство путем отравления нужно его признание». «Документы из сейфа защита попытается оспорить — добыты без санкции, а Никита сын юриста, он это понимает».
«Я получу признание, — сказала Женя. — В течение суток». Миронов помолчал, глядя на нее, потом кивнул и протянул руку. Его рукопожатие было теплым, крепким — рукопожатие союзника, готового подставить плечо. «Мои люди будут рядом с домом, ты уверена, что справишься?»
«У меня нет выбора, Саша, загнанная мышь кусает кошку». Выходя из кофейни в январские сумерки, Женя чувствовала, как что-то сдвинулось внутри. Впервые за месяцы одиночества и страха она была не одна, и этого оказалось достаточно, чтобы механизм финальной операции пришел в движение. Домой она вернулась затемно, прошла мимо Никиты, который смотрел телевизор в гостиной с бокалом коньяка в руке и даже не повернул головы в ее сторону.
Поднялась в спальню и легла поверх покрывала, не раздеваясь, прокручивая в голове каждый шаг завтрашнего дня, каждую реплику, каждый жест, который должен был сыграть свою роль в финальном акте этой драмы. Утром, когда муж спустился к завтраку в своем махровом халате, потирая виски после вчерашнего коньяка, она уже сидела за столом — спокойная, причесанная, с чашкой чая в руках. «Никита, нам нужно поговорить». Он замер на пороге кухни, настороженный, готовый к очередной истерике или обвинениям.
Но Женя продолжала тем же спокойным, почти умиротворенным голосом: «Я все обдумала за эти дни. Ты прав, мне нужна помощь, профессиональная помощь, которую я не могу получить дома. Я согласна на развод, согласна подписать все документы и лечь в клинику добровольно. Хватит этого цирка, хватит мучить и себя, и тебя, и Матвея». «Ты… серьезно?» — он недоверчиво прищурился, ища подвох в ее словах, в выражении лица, в положении рук на столе.
«Серьезнее некуда, я устала, Никита. От себя устала, от этих срывов, от ощущения, что схожу с ума. Хочу только одного: приготовить нам прощальный ужин. Последний семейный вечер, как раньше, когда у нас все было хорошо. Утку запеку, ту, что ты любишь, с яблоками и черносливом, и жюльен сделаю с белыми грибами, по маминому рецепту».
«А потом все — разойдемся по-человечески, без скандалов и судов». Никита молчал несколько секунд, переваривая услышанное, и она видела, как в его глазах мелькает торжество, которое он пытается скрыть маской сочувствия и понимания. Добыча сама шла в руки, план срабатывал даже лучше, чем он рассчитывал, и муж едва сдерживал улыбку, кривившую уголки его губ. «Хорошо, Женя, я рад, что ты наконец пришла в себя и увидела ситуацию трезво, так что, конечно, приготовь ужин».
«Это будет… это будет правильное завершение». Весь день она провела на кухне, нарезая овощи для гарнира, фаршируя утку яблоками и черносливом, вымоченным в коньяке, взбивая сливочный соус для жюльена и следя за тем, чтобы грибы прожарились до золотистой корочки. Алена крутилась рядом, бросая косые взгляды и явно не понимая, что происходит. Но Женя не обращала на нее внимания, играла роль сломленной женщины, смирившейся с поражением и готовой уступить поле битвы победителю…
