Первый луч утра пробился в оконце старой охотничьей хаты, и Богдана, еще не до конца проснувшись, перекрестилась на потемневшие от времени иконы в красном углу. Воздух был густым и пряным от запаха сушеного чабреца, настоянного на духе смолистых сосновых стен. Приведя себя в порядок и позавтракав простой, но сытной едой, она принялась собираться в путь, проверяя каждую вещь с привычной тщательностью.
Ее прочный брезентовый рюкзак, видавший виды, принял нож в потертых кожаных ножнах и надежный топорик с наточенным лезвием. На пороге она на мгновение задержалась, ее ладонь коснулась шершавых поверхностей старых оленьих рогов, висевших на столбе у входа. Этот отцовский трофей был не просто украшением — молчаливым стражем, оберегавшим ее пристанище. Утренняя мгла, словно живое существо, лениво переползала через влажную землю, окутывая мир серебристой пеленой. «Ну, старый охранник, береги дом, — мысленно обратилась она к рогам. — А я по золотой корень на болото отправляюсь, дело не терпит».
Ее шаги были быстрыми и уверенными, она легко углублялась в лесную чащу, где каждый пень, каждое дерево были знакомы. Дорога к болоту была не просто переходом из точки А в точку Б; это был ритуал, непрерывный диалог с природой. Она то и дело приостанавливалась, ее ловкие пальцы срывали стебель зверобоя, клали в плетеную корзину листья брусники или нежный побег тысячелистника. Ее цель была конкретна — одна из топких низин, где, по ее знанию, привольно росла родиола розовая, та самая, что в народе зовется золотым корнем.
И вдруг ее насторожила неестественная, гнетущая тишина. Смолкли даже вездесущие синицы, будто сам лес затаил дыхание. А с опушки, неспешно и властно, наползал густой молочно-белый туман, поглощая очертания деревьев. «Что притихла, матушка? Шепчешься с туманом?» — прошептала Богдана, и по спине у нее пробежал легкий, инстинктивный холодок.
Она достала из кармана старенький, но верный компас, проверяя верность пути. И в этот самый момент ее ноздри уловили чужеродный, тревожный запах. Не знакомый аромат хвои или влажного мха, а едкую, неприятную гарь…
