Молодой миллионер, мечтавший о ребенке, только что узнал, что его жена тайно сделала аборт, не желая портить фигуру ради материнства. Едва сдерживая боль и ярость, он бесцельно бродил по городу, пытаясь справиться с предательством, когда заметил бездомного мальчика, просящего милостыню у дорогого ресторана. Остановившись перед ребенком, он машинально протянул ему купюру.
Однако мальчик неожиданно произнес:
— Вы очень похожи на дядю с фотографии, которую дала мне мама перед тем, как заснуть.
И когда ребенок достал из кармана старую фотографию, миллионер замер, не веря своим глазам.
Алексей Викторович Гранин остановился посреди Центральной улицы, не замечая потока людей, обтекавшего его со всех сторон. 32 года, владелец сети отелей по всей стране, человек, чье имя регулярно мелькало в деловых изданиях, сейчас стоял, словно потерянный, не зная, куда идти. Всего час назад его мир рухнул.
Он вернулся домой раньше обычного, хотел сделать жене сюрприз. Привез из поездки браслет, который она давно присматривала. Поднялся в спальню их пентхауса и услышал голос Виктории из ванной комнаты. Она говорила по телефону, и в ее интонациях звучало раздражение:
— Ну да, сделала вчера. Нет, конечно, не сказала ему. Ты представляешь, какую истерику он бы устроил?
Виктория рассмеялась, и этот смех обжег Алексея сильнее любого пламени.
— Какой ребенок, Лена? Что я, похожа на корову, которая будет девять месяцев толстеть, а потом портить фигуру? У меня через месяц показ в Милане, я туда в платье тридцать восьмого размера еду. Нет, он переживет. Вообще не узнает, что была беременна.
Алексей не помнил, как спустился вниз, как вышел на улицу. Он просто шел, механически переставляя ноги, а в голове билась одна мысль: «Она убила их ребенка». Их ребенка.
Три года назад, когда они поженились, Виктория клялась, что хочет детей.
— Конечно, дорогой, двоих, а лучше троих, — улыбалась она, целуя его.
Алексей мечтал о семье с тех самых пор, как понял, что такое одиночество. Его родители погибли в автокатастрофе, когда ему было двадцать четыре. Он остался совсем один, если не считать тетю Людмилу, сестру отца, которая помогала ему первое время справиться с горем и бизнесом. Деньги, успех, признание — все это было, но не грело. Алексей хотел услышать детский смех в своем доме. Хотел учить сына или дочь кататься на велосипеде, читать сказки на ночь, быть настоящим отцом, не таким отстраненным, каким был его собственный.
А Виктория… Господи, как он мог так ошибиться? Как не увидел, что за красивой оболочкой — пустота? Она выходила за него не по любви. Ей нужны были деньги, статус, красивая жизнь. А он был слеп.
Алексей остановился у витрины ювелирного магазина, посмотрел на свое отражение. Высокий мужчина в дорогом костюме, с темными волосами и усталым лицом. Когда он успел так постареть? В зеркале отражался чужой человек.
Телефон в кармане завибрировал. Виктория. Десятый звонок за последний час. Алексей отключил звук и пошел дальше, сам не зная куда. Мысли путались, наползали одна на другую. Он вспомнил, как три месяца назад заговорил с женой о ребенке. Она отшутилась: «Давай еще годик подождем, нам и так хорошо вдвоем». А две недели назад он заметил, что она стала бледнее, по утрам плохо себя чувствовала. «Просто устала, много съемок», — сказала Виктория.
Съемок. Она работала моделью, хотя могла бы вообще не работать на его деньги. Теперь все стало ясно. Она была беременна и избавилась от ребенка, даже не посоветовавшись с ним. Даже не дав ему шанса.
Алексей шел по вечерней столице, и город казался ему враждебным. Октябрьский вечер спустился на столицу, зажглись фонари, засветились витрины. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали. А он чувствовал себя выброшенным из жизни. Через два квартала он понял, что вышел к «Белому Лебедю» — одному из самых дорогих ресторанов города. Здесь они с Викторией праздновали годовщину свадьбы. Алексей горько усмехнулся.
Какая ирония: у входа в ресторан, прямо на ступенях, сидел мальчик. Лет семи, не больше. Худой, в грязной куртке явно не по размеру, с всклокоченными русыми волосами. Перед ним стояла жестяная банка с мелочью.
Алексей замер. Ребенок. Чужой, бездомный, но живой. А его собственный… Он полез в карман, достал бумажник, вытащил первую попавшуюся купюру — пятитысячную — и протянул мальчику. Пусть хоть кому-то станет легче в этот проклятый день.
Мальчик взял деньги, посмотрел на них, потом поднял глаза на Алексея. И вдруг его лицо изменилось. Удивление, надежда, страх смешались в детских чертах.
— Вы… Вы Алексей Викторович? — тихо спросил ребенок.
Алексей нахмурился.
— Откуда ты знаешь мое имя?
Мальчик торопливо залез в карман куртки, достал оттуда что-то маленькое, сложенное в несколько раз. Развернул, протянул дрожащими руками.
— Мама говорила, что вы мой отец.
Это была фотография. Старая, потертая по краям, явно много раз сложенная и развернутая. Алексей взял ее, поднес ближе к свету фонаря. И мир перестал существовать.
На снимке был он сам, только моложе, лет двадцати четырех. Лето, берег моря, закат. А рядом с ним — девушка. Темные длинные волосы, смеющиеся карие глаза, легкое белое платье. Она прижималась к нему, и на ее лице была такая радость, такая любовь, что Алексею стало больно смотреть.
Катерина. Катя. Его Катя, которая исчезла восемь лет назад, за две недели до их свадьбы. Просто ушла, не объяснив причин, не ответив ни на один звонок. Он искал ее, сходил с ума, но она словно растворилась. А потом пришло письмо, короткое, всего несколько строк: «Прости. Я не могу. Забудь меня».
И он забыл. Вернее, попытался забыть. Закопал эту боль глубоко внутри, построил стену, встретил Викторию.
— Где твоя мама? — хрипло спросил Алексей, глядя на мальчика.
Теперь он видел: у ребенка такие же карие глаза. И форма лица. Господи, неужели?
— В больнице, — мальчик сглотнул, на глазах блеснули слезы. — Она очень больная. Лежит уже месяц.
— А меня… меня не пускают к ней, потому что я маленький. И соседи сказали, что раз мама не платила за квартиру три месяца, то они забрали все наши вещи. Я теперь здесь живу.
Алексей опустился на корточки перед ребенком, всмотрелся в его лицо. Да, он видел Катерину в этих чертах. Но видел ли он себя?
— Как тебя зовут?
