Спустя два дня провели внеплановый обыск. Он начался без заключённых, пока весь отряд работал на промзоне. Людей вернули только через пятьдесят минут. В бараке матрасы стояли на боку, тумбочки были распахнуты, фотографии валялись на полу, соль рассыпалась белой дорожкой. Возле места Ковалёва находился Гурьев. На куске ткани в его руках лежала заточка: обломок полотна по металлу, острый с двух сторон, рукоять обмотана четырьмя слоями синей изоленты.
Капитан заявил, что предмет найден внутри матраса у двери, в прорези по внутреннему шву. Ковалёв отрицал принадлежность. Для оформления акта Гурьев вызвал Резаного в качестве присутствующего. Гнездилов не сдвинулся. Он напомнил, что в час дня работал на участке раскроя по наряду № 18 и не видел обыска. После короткой паузы капитан позвал Гирю. Максим подошёл почти бегом и поставил подпись, не глядя на остальных; на это ему понадобилось заметно больше времени, чем обычно.
Подброшенный предмет связывали с Ковалёвым только место находки и составленный акт. Полотно происходило с участка, куда имел доступ весь рабочий отряд, а синяя изолента находилась на общем кипятильнике второго ряда. Прорезь во внутреннем шве матраса обнаружили без владельца спального места и без заключённых, которых вернули лишь через пятьдесят минут. Поэтому Андрей не спорил о внешнем виде заточки и не пытался доказывать, кто именно держал её до обыска. Он последовательно называл то, что можно проверить по документам: отсутствие при осмотре, неуказанное время вскрытия матраса и подпись человека, который находился на промзоне. Каждое замечание отделяло сам металлический предмет от утверждения, будто он принадлежал Ковалёву.
Андрей держал руки за спиной и диктовал замечания. Обыск начат в его отсутствие, отряд вернули только в тринадцать сорок, время осмотра конкретного спального места в акте не указано. Гирин в указанный час находился на промзоне вместе со всеми и присутствовать не мог. Ковалёв потребовал внести каждую фразу дословно, выдать копию акта с регистрационным номером и указать фамилию сотрудника, который лично вскрывал матрас.
Гурьев предупредил, что заключённый ухудшает собственное положение. Андрей повторил требование. Инспектор с папкой ждал решения капитана. Тот всё же приказал записывать: если замечания исчезнут сейчас, Ковалёв подаст отдельное обращение, и нарушение станет ещё очевиднее. В четыре двадцать ему объявили десять суток штрафного изолятора за хранение опасного металлического предмета. Назначенное на воскресенье свидание с Мариной отменялось автоматически.
Камера располагалась в отдельном корпусе из белого кирпича. Три с половиной шага в длину, бетонный пол, серо-зелёная краска до половины стены, выше побелка. Откидную койку с шести утра до девяти вечера запирали на замок, оставляя только табурет, прикрученный к полу. Ночью температура опускалась до одиннадцати градусов. Одеяло выдавали после отбоя и утром забирали. Горячая пища поступала через день, в остальные сутки — хлеб и кипяток.
Здесь пахло сырым цементом, железом и хлоркой. В стене по ночам гудела труба, и по изменению звука можно было определить смену в котельной. Окно находилось под самым потолком за двумя рядами решёток. Через него проникали лай постовой собаки, скрип ворот промзоны и отдалённый лязг замков. Первые сутки многие ходили из угла в угол, на вторые начинали разговаривать сами с собой. Ковалёв не делал ни того ни другого.
Холод действовал постепенно. Он не причинял резкой боли, а забирался под робу, в кисти и позвоночник, заставляя экономить каждое движение. Днём нельзя было лечь, ночью выданное одеяло не успевало прогреться. Из-за скудной еды тело слабело быстрее, а отсутствие часов размывало длительность суток. Андрей использовал шумы как отметки: смена котельной, ворота, кормушка, шаги в коридоре. Расписание не делало камеру теплее, но не позволяло ей превратиться в бесконечное настоящее…
