Роман Кириллович Дудин выбрал роль свидетеля. За один допрос он ровным голосом перечислил поручения Терентьева, поездки, конверты и условия, которые передавал сотрудникам. Не запнулся ни разу, как прежде не запинался в кабинете Гурьева. Его манера исполнять указания и забывать о них к вечеру больше не защищала: теперь каждое поручение получало дату и место в протоколе.
Роман Сергеевич Гурьев был уволен из органов по отрицательным основаниям. Суд назначил ему условное наказание. Обещанного места в региональном управлении, служебной квартиры и надбавки он не получил. Через восемь месяцев бывший капитан работал охранником в торговом центре, выходя на смену через двое суток. Свободное обручальное кольцо оставалось с ним, но решение, принятое ради будущего семьи, лишило его прежней карьеры.
Николай Иванович Сазонов доработал до пенсии и ушёл в марте. На проводах ему подарили часы. Он поблагодарил коллег, затем вышел на плац и одну минуту десять секунд смотрел на забор. За двадцать семь лет прапорщик привык не вмешиваться, но в конце службы принёс заключённому бумагу, сахар и зарегистрировал заявление при дежурном. Этого оказалось достаточно, чтобы обращение нельзя было уничтожить без следа.
В материалах проверки поступок Сазонова выглядел как последовательность обычных служебных действий: выдать два листа и ручку, принять написанное, утром зарегистрировать обращение при дежурном. Именно эта обыденность делала результат устойчивым. Прапорщику не понадобилось произносить речь или открыто спорить с начальством; достаточно было не дать бумаге исчезнуть между камерой и журналом. На проводах он сказал спасибо за подаренные часы, вышел на плац и одну минуту десять секунд смотрел на забор. Всё остальное уже сохранялось в подписанном объяснении и регистрационной записи.
Павел Аркадьевич Ветров остался в системе, хотя его перевели в другое учреждение и понизили в должности. В характеристике появилась формулировка об излишней самостоятельности при принятии решений. Майор не спорил. Когда-то на учебном разборе Ковалёв одной фразой остановил унижение молодого лейтенанта; спустя годы Ветров ответил тем единственным способом, который был ему доступен, — снял фуражку перед человеком, стоявшим возле разлитой каши.
Артур Гнездилов досрочного освобождения не получил. Формально ему отказали по прежним основаниям, и остаток срока — год и семь месяцев — он отбыл полностью. После выхода кисть прооперировали в городской больнице. Большой палец стал сгибаться примерно на две трети. Резаный устроился на мойку в автосервисе и больше нигде не становился смотрящим. Жизнь, в которой достаточно было поднять два пальца, закончилась у параши с зубной щёткой.
Максим Гирин перешёл в другой отряд. До освобождения он почти не говорил о случившемся и не возвращался к прежней роли рядом с Резаным. У него родилась дочь. Впервые увидел её через полтора года на свидании. Два дня с беременной женой, обещанные Гурьевым, когда-то заставили его подписаться под ложью, но в коптёрке он всё же назвал правду до того, как за него заговорили документы.
Леонид Пахомов вышел в феврале и устроился мотористом на швейное производство. В его новом цехе работали восемнадцать машин, а в косом свете так же плавала белая тканевая пыль. С незнакомыми людьми он почти перестал заикаться, хотя телефонные разговоры всё ещё давались тяжело. Розовый шрам на левой кисти напоминал о прижимной планке, алюминиевой кружке и ночи, когда он первым нарушил приказ молчать.
Тимофей Абрамович Стрельцов умер во сне в ноябре, не дожив до шестидесяти. Коптёрку после Седого закрыли на два месяца и никого внутрь не пускали. Там оставались банки, запах сушёных яблок, старый стол и память о разговоре, после которого Ковалёва запретили трогать руками, но не взяли под чужую власть. Стрельцов не дожил до окончательного решения суда, однако успел увидеть, как одиннадцать тетрадей меняют барак сильнее кулаков…
