На следующий день Виктор снова пришел, на этот раз один. Он сел в кресло у кровати и заговорил. Голос его был тихим, вкрадчивым, но от этого еще более отвратительным.
— Брат, ты же всё слышишь, я знаю, — начал он. — Врачи говорят, это называется «синдром запертого человека». Так вот, слушай меня внимательно. Эта девка — она никто, аферистка, я уже всё про неё узнал. Работает медсестрой в какой-то дыре, живет в ипотечной однушке. Она просто увидела в новостях про твою аварию и решила срубить денег. Классика жанра.
Он усмехнулся. В этой усмешке было столько яда, что у Алексея зашумело в ушах.
— Я обо всём позабочусь, — продолжал Виктор. — Юристы уже работают. Мы докажем, что она самозванка. А если понадобится, найдем пару свидетелей, которые подтвердят, что она ведет аморальный образ жизни. Опека с радостью заберет у неё ребенка. Так что не волнуйся, спи спокойно, я всё решу.
Он похлопал Алексея по неподвижной руке, и это прикосновение было холодным, как прикосновение змеи. Он ушел, оставив после себя липкий запах лжи и угрозы.
Алексей понял: это не просто защита семейных интересов. Виктор боялся. Боялся, что если дочь будет признана, то именно она, а не он, станет наследницей.
Вечером, когда в больничных коридорах стало тихо, в палату проскользнула Алена. Она была без дочери. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она, должно быть, подкупила или уговорила кого-то из персонала. Она подошла к кровати и села на тот же стул, где днем сидел Виктор. Долгое время она просто молчала, глядя на его лицо. В палате пахло лекарствами и страхом. Алексей чувствовал её отчаяние каждой клеткой своего парализованного тела.
— Они не оставят меня в покое, — наконец прошептала она. — Твой брат… он был у меня на работе. Угрожал моему начальству. Говорил, что засудит всю больницу, если меня не уволят. Мне звонили из опеки. Говорят, поступил анонимный сигнал, что я плохая мать.
Её голос дрожал, но в нём не было слез. Только глухая, выжженная безысходность. Она достала из кармана потрепанного плаща маленькую смятую фотографию. На ней была запечатлена девочка с двумя смешными косичками, которая счастливо улыбалась, сидя на качелях. Она положила фотографию ему на грудь.
— Это Катя. Твоя дочь. Я не хотела ничего от тебя, честно. Все эти годы я справлялась сама, но когда я увидела новости, я подумала, что она должна хотя бы раз тебя увидеть, чтобы знать, что ты был.
Она тяжело вздохнула. Воздух со свистом вырвался из её легких.
— А теперь я не знаю, что делать. Он сказал, что отберет её у меня, если я не уеду из города и не подпишу отказ от отцовства.
Алексей закричал. Беззвучно. Его мозг посылал сигналы тревоги, но тело оставалось глухим и немым. Он смотрел на неё из своей тюрьмы, видел каждую морщинку у её глаз, каждую дрожащую ресничку. Он видел фотографию на своей груди — живое, улыбающееся доказательство его самой большой ошибки и его самого большого предательства. Он прогнал её тогда, откупился, выбрал карьеру, деньги, свободу. И вот теперь его брат, его собственная кровь, использовал ту же самую логику, чтобы уничтожить единственное настоящее, что могло быть в его жизни.
— Я, наверное, сдамся, Леша, — её шепот был едва слышен. Он был похож на шелест осенних листьев перед бурей. — У меня нет ни денег, ни сил с ними бороться. Я не могу рисковать Катей. Я лучше исчезну, как они хотят. Прости, что я вообще появилась. Я просто хотела… Я не знаю, чего я хотела.
Она поднялась, собираясь уйти. Её плечи поникли под тяжестью поражения. Она была сломлена.
И в этот момент отчаяние Алексея прорвало плотину. Это была уже не просто ярость. Это была первобытная сила, инстинкт защитить своего ребенка, свою женщину. Он сосредоточил всю свою волю, всю свою жизнь в одной единственной точке — в кончиках пальцев правой руки. Он представил, как тянется к ней, как хватает её за руку, как умоляет не уходить. Он вложил в это желание всё, что у него было…
