Утро семнадцатого марта выдалось пасмурным. Это было обычное воскресенье, когда дверь изолятора вновь с лязгом открылась, впустив молодого и чрезмерно амбициозного оперативного сотрудника, капитана Ткаченко. Офицер, которому на вид было около тридцати пяти лет, вальяжно уселся на шаткий табурет прямо напротив Коваля, извлек из планшета потертый служебный блокнот и щелкнул авторучкой. «Ну что, гражданин Коваленко, давай выкладывай, что за кровавая баня произошла вчера вечером в сорок седьмой камере?» — начал он допрос с места в карьер.
«Ничего особенного, гражданин начальник, мы просто мирно разговаривали», — невозмутимо, с легкой долей иронии ответил Василий. «Разговаривали, значит? Интересные у вас методы общения выходят! У заключенного Холодного в хлам раздроблена нижняя челюсть и полностью вывернут локтевой сустав. А у Днепровского констатированы множественные переломы ребер, сломан нос и тяжелое сотрясение мозга. И это ты называешь мирным разговором по душам?» — ехидно процедил капитан Ткаченко, буравя зэка колючим взглядом.
Коваль ушел в глухую несознанку, молча уставившись в облупленную краску на противоположной стене камеры. Оперативник, раздраженный его упорством, продолжил давить: «Представь себе, эти двое клоунов уже успели написать мне подробные объяснительные. Они в один голос утверждают, что случайно поскользнулись и неудачно упали. Причем оба, совершенно синхронно, и в абсолютно пустой камере без какой-либо мебели. Ты правда думаешь, что я, офицер, поверю в этот дешевый спектакль?»
«Во что именно вы там верите, гражданин капитан, это сугубо ваши личные проблемы, а не мое дело», — холодно отрезал авторитет. «Ну-ну, дерзи дальше. А ты хоть своей седой головой понимаешь, что за этот цирк тебе гарантированно добавят реальный тюремный срок? Это чистая статья за умышленное нанесение тяжких телесных повреждений. Суд накинет тебе сверху года три или четыре, как пить дать. И вместо того, чтобы летом загорать на воле, ты будешь гнить на этих нарах аж до двадцать седьмого или восьмого года», — обрисовал мрачные перспективы офицер.
«Я это прекрасно понимаю», — бесстрастно кивнул Василий, не выказав ни капли волнения. Капитан Ткаченко раздраженно откинулся на спинку скрипучего стула и принялся пристально, словно под микроскопом, изучать непроницаемое лицо законника. «Я вот одного в толк не возьму… Зачем тебе, старому, опытному зэку, которому до свободы оставалось каких-то вшивых четыре месяца, так тупо рисковать всем? Ради чего весь этот кровавый замес?» Коваль медленно повернул седую голову и посмотрел на оператора холодным, как лед, взглядом.
«Это сделано по нашим понятиям. Вам, ментам, этого никогда не понять», — отчеканил он. «А ты все же попытайся мне, глупому менту, это популярно объяснить», — не сдавался Ткаченко. «Не вижу в этом никакого смысла. Иди в свой кабинет и пиши свой рапорт, разговор окончен», — поставил точку Василий. Капитан нервно постучал кончиком ручки по обложке блокнота, осознав свое поражение в этом психологическом поединке. «Все с тобой ясно. Добиться от тебя чистосердечного признания — дохлый номер», — резюмировал он, резко поднялся со стула и покинул камеру, громко хлопнув железной дверью.
После этого допроса Василия продержали в одиночном изоляторе еще трое суток, а затем перевели в самое страшное место любой колонии — ШИЗО, или штрафной изолятор. Условия содержания там были поистине невыносимыми: в бетонной камере стоял жуткий собачий холод, кормили баландой всего один раз в сутки, а короткие прогулки в каменном колодце длились не более пятнадцати минут. Администрация выписала Ковалю максимально возможный срок наказания в ШИЗО — пятнадцать суток. Однако старый законник переносил эти пытки абсолютно стоически, ведь для него это было далеко не в новинку.
Тем временем искалеченные Лед и Днепр были срочно госпитализированы в отделение местной тюремной больницы. Лед провалялся на больничной койке целую неделю: его рука покоилась в тяжелом гипсе, а раздробленная челюсть была намертво скреплена стальной проволокой, из-за чего он питался исключительно через трубочку. Днепр провел в палате долгие две недели, мучаясь от боли в сломанных ребрах, одно из которых опасно задело легкое, затрудняя дыхание. Несмотря на тяжесть травм, оба отморозка упорно хранили гробовое молчание.
На бесконечных допросах у следователей они твердили заученную как мантру легенду: поскользнулись, неудачно упали на бетонный пол, ни к кому претензий не имеют и сами во всем виноваты. Оперативники откровенно давили на них, запугивали новыми сроками и предлагали защиту, но их молчание оставалось воистину железным и непробиваемым. По жестким воровским законам, настучать на обидчика куму — самое страшное преступление, даже если тебя избили совершенно справедливо. Нарушить это табу и дать показания против коронованного вора означало подписать себе немедленный смертный приговор на зоне, и Лед с Днепром это отлично понимали.
Впрочем, тюремная администрация и без их трусливых признаний прекрасно понимала всю картину произошедшего инцидента. Дверь сорок седьмой камеры была надежно заперта снаружи, а многочисленные свидетели из числа охраны четко зафиксировали факт вывода Коваля из помещения с окровавленными по локоть руками. Местная прокуратура незамедлительно возбудила против него новое уголовное дело по тяжелой сто одиннадцатой статье — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Колеса неповоротливой следственной машины со скрипом начали раскручиваться, собирая доказательную базу.
Новость о кровавой расправе разлетелась по всей колонии ИК-29 с поразительной быстротой. Изначально общая масса арестантов пребывала в недоумении: зачем старому авторитету понадобилось жестоко калечить двоих блатных из-за какой-то левой медсестры, ведь это совершенно не его воровское дело? Однако вскоре через надежные каналы связи просочилась шокирующая истина: оказалось, что эта скромная девушка является родной дочерью его давно погибшего близкого брата. Узнав эту пикантную подробность, весь криминальный мир зоны мгновенно расставил все по своим местам.
Поступок законника, защитившего честь и достоинство дочери друга, был признан абсолютно правильным и в высшей степени достойным по всем строгим воровским понятиям. В результате этой акции авторитет Коваля взлетел на недосягаемую высоту, став поистине легендарным. Смотрящий Красный через своих верных людей официально довел до сведения братвы важную информацию: весь теневой мир безоговорочно поддерживает Василия в этой сложной ситуации. На воле к делу уже подключились лучшие адвокаты, щедро оплаченные из воровского общака, которые будут оказывать мощное давление на следственные органы.
Их главная задача заключалась в том, чтобы максимально замять этот скандал или, по крайней мере, свести к абсолютному минимуму возможные негативные последствия для Коваля. Василий принял эту обнадеживающую информацию с привычным олимпийским спокойствием, не выказывая бурной радости и не прося ни у кого дополнительных благодарностей, считая, что так и должно быть. Спустя неделю пребывания в ШИЗО его официально вызвали на первый допрос к приехавшему следователю. Этим следователем оказалась строгая женщина средних лет в роговых очках, отличавшаяся въедливым характером.
Она скрупулезно задавала ему провокационные вопросы по существу возбужденного дела, пытаясь поймать на противоречиях. Василий, верный своей тактике, отвечал предельно коротко и односложно: «Ничего не помню, понятия не имею, меня там вообще не было». Следователь лишь тяжело и устало вздыхала, методично записывая его отрицательные ответы в толстый протокол допроса. Как опытный юрист, она прекрасно понимала, что чистосердечного признания от такого матерого волка она не добьется, поэтому все обвинение придется строить исключительно на косвенных уликах и сухих медицинских заключениях.
Что касается Алены, то она узнала о случившемся инциденте на следующий же день после кровавой разборки в камере. Подробности инцидента ей по секрету поведали болтливые коллеги по медицинскому блоку: двое наглых заключенных были жестоко избиты до полусмерти, а главным и единственным виновником торжества оказался не кто иной, как Коваленко. Услышав это имя, девушка побледнела как полотно, но огромным усилием воли не подала вида, что эта новость задела ее за живое. Она стиснула зубы и продолжила выполнять свои должностные обязанности, словно ничего экстраординарного не произошло.
Однако в ее душе бушевал настоящий ураган противоречивых эмоций, мир вокруг словно перевернулся с ног на голову. Ее аналитический ум четко понимал: это страшное побоище произошло исключительно из-за нее. Ее названый «дядя Вася» грубо преступил закон, чтобы защитить ее от грязных посягательств отморозков. Ради ее безопасности он без колебаний рискнул своей долгожданной свободой, скорым освобождением и благополучным будущим. В ее сердце одновременно пылали жгучая благодарность за защиту, разъедающее чувство вины за спровоцированную ситуацию и парализующая тревога за его дальнейшую судьбу.
Спустя две томительные недели, когда отбывший наказание Василий наконец-то вышел из промозглого карцера ШИЗО, Алена, используя свое служебное положение, запросила у начальства официальное разрешение на проведение внепланового медицинского осмотра заключенного Коваленко. Разрешение было получено, и их долгожданная встреча состоялась в пустом кабинете тюремной больницы. Оставшись с ним наедине, Алена первым делом плотно закрыла входную дверь и повернулась к нему. В ее покрасневших от бессонных ночей глазах стояли непрошеные слезы.
«Объясните мне, ради бога, зачем вы пошли на этот безумный шаг?» — прошептала она срывающимся от отчаяния голосом. Василий посмотрел на нее своим фирменным, абсолютно спокойным взглядом. «Это был мой святой долг. Я дал клятву твоему отцу защищать тебя от любых бед, и я сдержал свое слово», — просто и веско ответил он. «Но ведь теперь вам гарантированно добавят новый, огромный тюремный срок!» — в отчаянии воскликнула девушка. «Это не имеет ровным счетом никакого значения. Главное, что ты сейчас находишься в полной безопасности, и больше ни одна мразь не посмеет даже криво посмотреть в твою сторону».
При этих проникновенных словах крупная, блестящая слеза сорвалась с ее ресниц и покатилась по бледной щеке. Повинуясь порыву души, она стремительно шагнула вперед и крепко, по-родственному обняла своего сурового спасителя. Это произошло впервые за все долгие годы их знакомства. От неожиданности Василий замер на месте, словно соляной столб, а затем очень неуверенно, с огромной осторожностью обнял ее в ответ своими натруженными руками. Он физически ощущал, как ее хрупкое тело бьет крупная, нервная дрожь.
«Спасибо вам огромное, дядя Вася. Спасибо вам абсолютно за все, что вы для меня сделали», — горячо прошептала она ему в плечо. Старый авторитет не проронил больше ни слова, он лишь нежно и неуклюже гладил ее по волосам, вкладывая в это движение всю ту нерастраченную любовь, с которой родной отец утешает своего напуганного ребенка. Наступил теплый апрель 2024 года, а следствие по громкому уголовному делу Василия Коваленко все еще продолжалось, набирая обороты. Строгая следователь скрупулезно, по крупицам собирала необходимую для суда доказательную базу.
В толстой папке дела уже подшивались официальные медицинские заключения о тяжести телесных повреждений, полученных Ледом и Днепром, подробные показания ошарашенных охранников, первыми обнаруживших избитых в камере, и сухие рапорты начальника тюремного режима. Главной проблемой обвинения оставалось полное отсутствие прямых свидетелей самого процесса избиения. Потерпевшие Лед и Днепр с ослиным упрямством продолжали твердить свою первоначальную версию: оступились, неудачно упали, а гражданин Коваленко к их травмам не имеет ни малейшего отношения.
Однако это упрямство не могло остановить опытного следователя, так как собранных косвенных улик с лихвой хватало для передачи дела в суд. В этот критический момент к защите активно подключились нанятые адвокаты. Это были двое матерых, высокооплачиваемых юристов из Харькова, узко специализирующихся на развале сложных криминальных дел. Их услуги были щедро оплачены верными людьми Коваля с воли — старыми криминальными корешами, которые прекрасно помнили услуги, оказанные им авторитетным вором в законе в былые времена. Необходимые огромные суммы денег были моментально выделены из бездонной воровской кассы.
Опытные защитники сразу же взяли быка за рога и начали мощно давить на процессуальные нарушения, допущенные следствием. Они с блеском доказали, что штрафная камера номер сорок семь не была оборудована обязательными системами видеонаблюдения, а дежурная смена охраны халатным образом не зафиксировала в журнале точное время перевода заключенных в данное помещение. Кроме того, они придрались к тому факту, что первичное медицинское освидетельствование пострадавших было проведено с грубым нарушением установленных сроков….
