— Артём, — едва слышно сказала она.
Сын стоял возле меня, крепко сжимая мою ладонь. Он посмотрел на мать серьёзно и спокойно — без нарочитого равнодушия, но и без прежней детской доверчивости.
— Пока, мама.
В этих двух словах не было жестокости. Только осторожность человека, который пока не способен высказать всё накопившееся. Наташа поняла это, коротко кивнула и направилась к лестнице. Левченко дождался, пока за ней закроется дверь подъезда, попрощался и ушёл вместе с сотрудником исполнительной службы.
Первой в квартиру вошла Валентина Петровна. Она остановилась в прихожей, оглядела переставленную мебель и провела пальцами по знакомой вешалке. Когда-то я прикрутил её немного криво, мать долго ворчала, но переделать так и не заставила. Вешалка по-прежнему висела с едва заметным наклоном. Возле выключателя сохранилась царапина, оставленная игрушечной машинкой Артёма много лет назад. Прежде мы собирались закрасить этот след при ближайшем ремонте, а теперь он казался знаком того, что чужое присутствие не сумело уничтожить память дома.
— Всё стоит не так, — тихо заметила мать.
— Поставим как тебе удобно.
Она прошла на кухню, заглянула в шкафы. Старая посуда, кастрюли и привычный чайник остались на своих местах. Валентина Петровна медленно выдохнула, словно только сейчас окончательно поверила, что квартира снова принадлежит не документам и чужим распоряжениям, а ей.
Артём всё ещё не решался пройти дальше прихожей. Дверь его комнаты была прикрыта. Я посмотрел на сына и кивнул:
— Заходи. Это твоя комната.
Он осторожно нажал на ручку. За дверью стояли прежние кровать и письменный стол, на стене держалась полка, которую я когда-то сделал сам. Учебники лежали стопкой, возле них пылился старый конструктор. На потолке виднелись бледные светящиеся звёзды, наклеенные нами три года назад. Артём сел на край кровати, потрогал покрывало, затем лёг поверх него, даже не сняв куртки.
— Ты как? — спросил я, оставаясь в дверях.
— Нормально. Я боялся, что звёздочки снимут.
— Они дождались тебя.
В первую ночь никто не мог уснуть. Причиной была не тревога, а непривычная тишина: слишком спокойная и слишком родная. Уже далеко за полночь на кухне звякнула чашка. Я вышел из комнаты и увидел мать у окна. Она надела домашний халат, обхватила ладонями горячий чай и смотрела во двор.
— Не спится?
— На новом месте всегда долго привыкаю.
— Но ты прожила здесь много лет.
— После пансионата даже к своему дому приходится возвращаться постепенно.
Под фонарём темнела лавка, на которой я встретил сына в первое утро. Теперь она была пуста. Мы немного посидели молча, не испытывая необходимости заполнять тишину словами.
— Тебе во время службы тяжело было? — наконец спросила мать.
— По-разному бывало.
— Я за тебя каждый день молилась. И в пансионате тоже.
— Я знаю, мам.
У глаз Валентины Петровны собрались добрые морщинки. Она отпила чай и заявила, что за два года я всё-таки стал немного разумнее. Мы сидели на своей кухне и слушали тишину вернувшегося к нам дома. За окном становилось теплее, снег отступал, и весна понемногу набирала силу…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
