Я вышел на поляну, сел на поваленное дерево на краю леса и посмотрел на небо. Нужно было рассуждать трезво. Я — работник лесничества, отвечающий за этот участок.
Я находился на территории, которую был обязан контролировать. Передо мной были три человека, жившие здесь без каких-либо законных оснований. Я должен был о них сообщить.
Одно нажатие кнопки на рации — и через двое суток сюда приедут, всех троих вывезут, начнётся разбирательство. Они, наверное, выживут, но это место исчезнет. Исчезнут и они.
А я уйду на свой кордон, к своему распорядку, к своему одиночеству, которое давно перестал называть одиночеством и начал называть режимом. Так было легче. Потом я подумал о другом.
О том, что за три года после Елены ни один человек не смотрел на меня так, как Лариса, пока я рассказывал какую-то мелочь. Она слушала так внимательно, словно мои слова были самым важным в ту минуту. О том, что Оксана спорила со мной об устройстве силков, была права и не боялась это показать.
О том, что Марина без единого слова поставила передо мной вечером кружку горячего чая. Это был настолько обычный человеческий жест, что у меня перехватило дыхание. По инструкции следовало доложить. Как поступить по совести, я уже почти знал.
Я поднялся, взял с земли еловую шишку, повертел в руке и положил обратно. Потом пошёл в землянку. Марина посмотрела на меня с порога.
Я сказал: «Мне нужно кое-что вам рассказать. Сначала. О себе».
В ту ночь я не спал. Лежал в отведённой мне землянке: внутри было чисто и сухо, пахло сеном и смолой. Я думал о Елене. Мы познакомились в июле, а в октябре того же года поженились.
Я торопился, боялся, что она передумает, что всё окажется сном. Она смеялась над этим страхом, говорила: «Лёша, я никуда не денусь, расслабься». Она никуда не делась.
Это я от неё уходил. Уходил на двухмесячные вахты, в лес, к своим маршрутам и протоколам. Она не жаловалась, но однажды, на третьем году нашей совместной жизни, сказала тихо, без упрёка: «Знаешь, чего мне в тебе не хватает?» Я спросил: «Чего?» Она помолчала и ответила: «Тебя целиком. Ты всегда где-то наполовину: наполовину здесь, наполовину там, в лесу, в своей голове». Я тогда обиделся, сказал, что это несправедливо. Теперь я знал.
Она была права. Я не умел отдавать себя целиком, всегда оставлял часть при себе, словно запас на случай потери. Когда её не стало, оказалось, что этот запас ни от чего не защищает, что беречь себя для самого себя — не мудрость, а просто способ не жить по-настоящему.
Я лежал в чужой землянке далеко от ближайшего населённого пункта и думал: а что, если это и есть тот шанс, который даётся раз в жизни, — жить не частями, а целиком и не бояться? Не потому, что забыл Елену, а потому, что она первой сказала бы: «Живи, Лёша. Чего ждёшь?» Утром я встал раньше всех и растопил печь: дрова лежали у входа, береста для растопки — рядом, всё как надо. Когда Марина вышла из своей землянки и увидела огонь, она остановилась на пороге, несколько секунд смотрела на меня, а потом тихо спросила: «Ты остаёшься?» Я ответил: «Остаюсь»…👉Продолжение, нажмите кнопку «Вперёд» под рекламой👇👇👇
