Отец подо мной тяжело дышал. Я боялась давить на него слишком сильно, но ещё больше боялась отпустить. Он шепнул: «Я цел», и только тогда я немного приподнялась. Медик уже двигался к нам, пригнувшись, показывая жестом, чтобы мы оставались на земле. На шее отца краснела тонкая линия. Я смотрела на неё и думала, что три секунды действительно могут быть вечностью.
Горленко сопротивлялся недолго, но яростно. Он попытался выкрутиться, ударить Романа локтем, что-то прошипел про адвокатов и связи. Роман даже не повысил голос. В его движениях чувствовалась усталость человека, который слишком давно охотился за этим хищником и наконец получил законный момент. Когда наручники защёлкнулись, на лице Горленко впервые появилась не ярость, а растерянность. Он привык покупать время. Здесь времени ему не оставили.
Семён, в отличие от него, сломался сразу. Его глаза метались по двору, ища щель, через которую можно было ускользнуть, чужую спину, за которой можно спрятаться, прежнюю уверенность. Ничего не осталось. Бумаги валялись в грязи, ручка укатилась под стул, доверенность, ради которой всё затевалось, промокала на плитке. Эта жалкая картинка была точным портретом его планов.
Ворон, которого боялись даже шёпотом, стоял согнутый у своей машины, с наручниками на запястьях. Его империя закончилась во дворе дома, который он считал лёгкой добычей…
Семён понял, что всё рухнуло, позже остальных. Несколько секунд он стоял посреди двора с папкой в руках и смотрел, как людей Горленко кладут на землю. Потом бросил бумаги, резко развернулся и побежал к сломанным воротам. Сделал пять шагов — и остановился так внезапно, будто перед ним выросла стена.
Из пыли у входа вышел Руслан.
На нём был защитный жилет поверх обычной рубашки. Лицо осунувшееся, под глазами тени, правые костяшки перебинтованы. Но взгляд — живой, ясный, страшный в своей сдержанной ярости.
— Ты? — Семён попятился. — Ты же уехал. Ты должен был быть в другом городе.
Руслан шёл медленно, не отрывая от него глаз.
— Я должен был быть там, где моя семья, — сказал он.
— Ты подставил меня? Свою мать? Своего отчима?
— Ты мне не отец, — Руслан остановился совсем близко. — А мать сама выбрала, на чьей стороне стоять.
Семён попытался что-то сказать, но не успел. Кулак Руслана ударил его в челюсть с глухим, тяжёлым звуком. Семён рухнул на мокрую плитку, кровь потекла из носа. Двое полицейских тут же схватили его и надели наручники.
— Это за слёзы моей жены, — тихо сказал Руслан. — Остальное добавит суд.
С улицы донёсся женский крик.
— Отпустите! Я ничего не сделала! Я жена Семёна!
Во двор втащили Софию. Оказалось, она сидела во второй машине, ожидая победы. Её причёска сбилась, лицо перекосило от ярости, но когда она увидела Семёна в крови и наручниках, Горленко у капота, людей на земле, в глазах у неё появилась пустая паника.
— Семён? Что происходит? Руслан, сынок, скажи им! Они ошиблись!
Руслан повернулся к матери. Его лицо изменилось. В нём больше не было ярости, только усталость и горькая жалость.
— Мама, никто не ошибся. Твой муж не богатый предприниматель. Он должник и мошенник. Он хотел отдать дом родителей Юлии за свои карточные долги. Если бы мы не остановили его сегодня, Степан мог погибнуть.
— Нет, — София замотала головой. — Он говорил, у него компании. Он говорил, мы будем жить…
— Он говорил то, что ты хотела слышать, — оборвал Руслан. — А ты ради обещанных денег помогла ему выгнать пожилых людей на улицу. Помогла разрушить мой брак. Помогла преступникам поверить, что семья ничего не значит.
София попыталась схватить его за руку.
— Руслан, прости. Я не знала про ножи, про убийства. Я думала, просто надо припугнуть, заставить их понять…
— Именно это и страшно, мама. Ты решила, что припугнуть стариков — допустимо.
Женщина-полицейская удерживала Софию за плечо. Та плакала уже без злости, с ужасом человека, впервые увидевшего цену собственной жадности.
Я помогла отцу сесть. На его шее была тонкая царапина, из которой уже почти не шла кровь. Медик, выбежавший следом за группой, приложил салфетку. Отец всё время смотрел на Руслана.
А я не могла сдвинуться. Руслан стоял в нескольких шагах, и между нами лежали эти дни: моя ненависть, его молчание, мокрый картон, кровь на стене, запись, в которой он прощался со мной заранее…
