Мама закрыла лицо руками и снова заплакала. Я держала её за плечи и чувствовала, как в груди растёт раскалённый ком.
— Руслан вытащил чемоданы, — продолжал отец. — Схватил твою мать за руку. Не так, чтобы избить, но грубо, Юлия. Очень грубо. Вывел нас за калитку, бросил вещи на землю и запер ворота. Когда я попытался вернуться за портфелем с документами, он выкинул его следом, прямо в грязь.
Я прижала ладонь ко рту. Передо мной вспыхнула картина нашей гостиной, наш семейный ужин, Руслан, подливающий отцу чай. Эта картинка не совпадала с тем, что говорил папа, и от этого становилось ещё страшнее.
— А потом мы увидели машины, — отец понизил голос. — Две чёрные, в конце улицы. Из них вышли крепкие люди, такие… явно не местные жильцы. Они смотрели на нас и на дом. Мы испугались. Портфель так и остался у ворот. Мы пошли прочь, а нам казалось, что за нами следят. Дошли до этих павильонов, спрятались под козырьком. Там нас и нашла Валентина.
Валентина, всё это время стоявшая рядом, вытерла глаза рукавом.
— Юлия, увози их. Они совсем замёрзли. Потом будешь разбираться, но сейчас им надо в тепло.
Мама пыталась говорить, но зубы стучали так сильно, что слова распадались. Я сняла с себя пальто и укрыла её поверх дождевика Валентины, хотя сама мгновенно почувствовала, как холодная ткань блузки липнет к спине. Отец хотел протестовать, привычно по-мужски отмахнуться, мол, не надо, я выдержу. Но его голос сорвался на кашель, и это короткое беспомощное покашливание ранило меня сильнее любого крика. Отец, который в детстве казался мне несокрушимым, сидел передо мной на грязной картонке и не мог согреть собственные руки.
Под козырьком было мало места. Дождь всё равно залетал боком, капли били по маминым щекам, смешиваясь со слезами. Рядом валялись два раскрытых чемодана. Несколько вещей выпали и лежали в луже: папина старая кофта, мамины тапочки, полотенце, которое она всегда брала в баню. Эти бытовые мелочи почему-то выглядели страшнее слов. Не просто «выгнали» — вывернули их жизнь наружу и бросили под ноги прохожим.
Я всё ещё пыталась зацепиться за рациональность. Может, Руслан был пьян? Нет, он почти не пил. Может, Семён обманул его? Может, случилась такая ссора, где каждый сказал лишнее? Но чем дольше отец рассказывал, тем меньше оставалось места для ошибки. В голосе отца не слышалось желания оклеветать зятя. Было только потрясение человека, который до последней минуты ждал, что Руслан моргнёт, одумается, скажет: «Простите, я вынужден».
Валентина стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу. Ей было неудобно слушать семейную боль, но уйти она не решалась. В этой неловкости было больше человеческого тепла, чем во всём доме, где когда-то за одним столом сидели те, кто теперь выбросил моих родителей за ворота.
Я только кивнула. Разбираться — обязательно. Но не когда-нибудь потом. В тот миг во мне что-то окончательно треснуло, и на месте прежней мягкости поднялась такая холодная ярость, что холодный дождь на миг перестал ощущаться холодным…
Я помогла родителям встать. Отец пытался держаться сам, но ноги у него подкашивались. Мама всё время повторяла моё имя, будто проверяла, настоящая ли я. Я довела их до машины, усадила на заднее сиденье и включила обогрев на максимум. Из решёток с шумом хлынул тёплый воздух, салон наполнился запахом мокрой одежды, сырой тканью и человеческим испугом.
— Валентина, спасибо, — сказала я соседке. — Правда. Если бы не ты…
Она только махнула рукой.
— Потом поблагодаришь. Береги их.
С парковки я выезжала осторожно, потому что в зеркале видела лица родителей. Они сидели, прижавшись друг к другу, как дети, которых выгнали из дома за проступок, которого они не совершали. Мама дрожала, отец держал её руку и смотрел в окно, хотя за стеклом не было ничего, кроме воды и фонарей.
Я не повезла их к себе. Не могла. В доме мог быть Руслан, могла быть София, мог быть этот Семён, а мои родители были слишком испуганы, чтобы снова оказаться перед ними. Я свернула к гостинице в центре большого города — достаточно дорогой, чтобы там не задавали лишних вопросов, и достаточно людной, чтобы я почувствовала хоть какую-то безопасность.
По пути к гостинице я несколько раз ловила себя на том, что не помню, как проехала очередной перекрёсток. Тело действовало само: включало поворотники, притормаживало перед лужами, перестраивалось. Разум же возвращался к одному образу — рука Руслана на мамином локте. Я представляла, как он выводит её из дома, и от этого внутри вспыхивала такая ярость, что хотелось развернуть машину немедленно. Но на заднем сиденье сидели родители, и их дрожь удерживала меня крепче любых доводов.
Пока на стойке оформляли номер, я стояла с мокрыми волосами и смотрела на свои руки. Они заметно дрожали. Я пыталась думать о практических вещах: горячий чай, сухая одежда, врач утром, документы, юрист. Но за всеми практическими мыслями пульсировало одно: Руслан. Почему? Зачем? Что могло заставить его поступить так…
