Я села между ними на край кровати.
— Сегодня я начну всё исправлять, — сказала я как можно спокойнее. — Вы остаётесь здесь. Никому не открываете. Еду заказываете в номер. Поняли?
Отец поднял на меня усталые глаза.
— Юлия, может, оставим? Дом домом, но я видел тех людей. Они не похожи на тех, с кем можно спорить. Мне страшно за тебя.
— Папа, этот дом твой по документам. Я покупала его для вас. Никто не имеет права выбрасывать вас оттуда и распоряжаться им.
— Жизнь дороже стен, — тихо сказала мама.
— Поэтому я и пойду законным путём, — ответила я. — Через адвоката.
Спустя час я уже входила в стеклянное здание делового центра. Юридическая контора «Мельниченко и партнёры» располагалась на верхнем этаже. Алла Мельниченко встретила меня крепким рукопожатием. Ей было чуть за сорок, короткие тёмные волосы лежали безупречно, строгий костюм только усиливал ощущение собранности, а взгляд из-под тонкой оправы был таким прямым, что рядом с ним невозможно было юлить.
— Садитесь, Юлия, — сказала она. — Я прочла ваше письмо. Ситуация выглядит возмутительно, но нам нужно отделить эмоции от юридических рычагов.
Я рассказала всё: как покупала дом, как оформляла право собственности на отца, как платила взносы, как родители жили там, что произошло ночью, кто приехал, какие машины видели на улице. Алла не перебивала, только делала пометки. Когда я закончила, она помолчала несколько долгих секунд, постукивая ручкой по блокноту.
— Здесь есть странность, — наконец сказала она. — Если собственник по документам ваш отец, то ни ваш муж, ни его мать, ни её новый супруг не могут законно продать дом или передать его кому-либо. Выселить физически — незаконно, да. Но для сделки им всё равно нужна подпись владельца.
— Значит, они просто хотели напугать?
— Возможно. Но если конечная цель — получить дом, одного замка на калитке мало. Им понадобилась бы доверенность, договор дарения, отказ от прав, что угодно с подписью вашего отца. Без неё регистрационная служба сделку не пропустит.
Пальцы у меня сразу похолодели.
— Отец говорил, что за ними следили люди из чёрных машин.
— Вот это уже ближе к логике, — Алла отложила ручку. — Они могли планировать принуждение. Заставить вашего отца подписать бумаги угрозами. Тогда машины у дома — не случайность.
Алла задавала вопросы не для формальности. Она просила вспомнить даты платежей, имена свидетелей, кто имел ключи, как часто София бывала у родителей, говорил ли Семён когда-нибудь о продаже. Я отвечала, иногда путаясь, возвращалась назад, уточняла. Чем точнее становилась картина, тем яснее я видела: моя доброта к родственникам мужа годами создавала для них удобный доступ к нашей жизни. Они знали, где лежат запасные ключи, какие документы есть у отца, как мама доверяет Руслану, как я редко проверяю мелочи, если дело касается семьи.
Адвокат объясняла спокойно, без лишнего утешения. Её трезвость сначала казалась жестокой, но потом я поняла: именно она удерживает меня от хаоса. Алла не обещала чудес, не говорила «мы их уничтожим» ради красивой фразы. Она раскладывала проблему на действия: заявление, запрет регистрационных действий, медицинская фиксация состояния родителей, фотографии повреждённых вещей, свидетельские показания Валентины, запросы по камерам у домов и торговых павильонов…
