— Да давайте просто пройдёмся. — Яна осмотрелась. — Чисто у вас тут, уютно. Сразу видно, стараетесь. Уборщицы, наверное, с утра до ночи трудятся.
— Ха, трудятся, конечно! — охотно подхватила тему Зоя Петровна, ведя гостью по коридору. — У нас хороший штат. Вот, например, Алевтина Викторовна. Тихая женщина, безотказная. Скажешь: «Аля, перемой!», она и перемывает.
— Алевтина? — Яна сделала вид, что вспоминает. — Кажется, я слышала о ней. Такая худенькая, с грустными глазами?
— Она самая. — Зоя Петровна понизила голос до заговорщического шепота. — Да и как не быть грустной-то? Муж бросил, живет одна на даче в глуши. Жалко, конечно.
— Одна? Страшновато.
— А кто ее тронет-то? Она ж как мышь. Правда, в последнее время странная стала.
— Странная? — Яна насторожилась, но постаралась не выдать интереса. — Выпивает, что ли?
— Ой, да бог с вами! — отмахнула завхоз. — В детективов играет. Сдружилась с нашей Валентиной Сергеевной, литератором. Сидят после уроков, шепчутся, бумаги какие-то раскладывают.
Яна вежливо кивнула, но мысли ее были уже далеко.
— Огромное вам спасибо. — Она резко остановилась. — Вы мне очень помогли. Я, пожалуй, пойду. Мужу нужно позвонить, срочно ждет.
Выйдя на крыльцо, Яна тут же набрала Никиту.
— Алло, котик, у меня плохие новости. Твоя серая мышка отрастила зубки.
Вечером телефон Алевтины взорвался звонком. Она только-только зашла домой, поставила сумку на пол, как тишину разорвал истеричный крик Никиты в трубке.
— Ты что творишь, идиотка!
Ей даже пришлось отвести телефон от уха.
— Ты в кого там играешь, в сыщика? — Никита был в ярости.
— О чем ты? — Голос Али дрожал, но она старалась держать себя в руках.
— Я знаю, что ты шаришься по архивам. Мне уже доложили. Ищешь компромат на сделку? Хочешь оспорить договор?
— Я ищу правду о том, как именно этот дом достался Аркадию и тебе.
— Какая еще правда? — Никита захлебывался яростью. — Правда в том, что ты никто и звать тебя никак. Если не прекратишь, я сделаю так, что тебя даже дворником в тюрьму не возьмут. Забудь про этот дом.
— Я не забуду, — тихо, но твердо сказала Алевтина.
— Да пошла ты!
В трубке послышались гудки. Аля опустилась на стул. Сердце колотилось где-то в горле. Страх липкими щупальцами начал охватывать душу.
Тут в окно постучали. Это был уверенный, спокойный стук. Не требовательный, а предупреждающий: «Я здесь, я свой». Аля одернула занавеску. За окном стоял Михаил. В рабочей куртке, с ящиком инструментов в одной руке и пакетом пряников в другой.
— Открывай, хозяйка! — приглушенно донеслось с улицы. — Я же обещал забор посмотреть. Вон, его ветром качает, того и гляди, на грядки завалится.
Аля открыла дверь, и вместе с Михаилом в дом ворвался запах свежего морозного воздуха и спокойствия.
— Михаил, здравствуйте. А я совсем про него забыла.
— А вот я и не забыл. У путейцев память профессиональная. Ну, что у вас тут? Глаза опять на мокром месте. Кто обидел?
— Да муж звонил, угрожал. Узнал, что я копаю под сделку.
Михаил нахмурился. Его лицо посуровело.
— Узнал, значит. Ну, ничего. Собака лает, караван идет. А ну-ка, ставьте чайник, я тут кое-что узнал, разговор есть. Но сначала забор. Дело прежде всего.
Через час, когда пара прогнивших штакетин была заменена, а петли на калитке смазаны и больше не скрипели, они сидели на маленькой кухне. Чайник уютно свистел, а Михаил держал кружку своими большими мозолистыми руками так бережно, словно это был хрусталь.
— В общем, так, — начал он, глядя на пар над чашкой. — Поговорил я с Семеновичем. Был у нас такой сторож. На пенсии сейчас, пчел разводит. Но память у деда — дай бог каждому.
— И что он сказал?
— Подтвердил. Было дело. Лет семь-восемь назад работали нагло, по ночам, вскрывали контейнеры в третьем тупике, а руководил Аркадий.
— Это же он, Воронов! — ахнула Аля.
— Он самый. Семенович говорит, был мозгом, а помогали ему местные из неблагополучных семей.
— Денис?
— Скорее всего. Семенович вспомнил, что пацан был запуганный, а потом пропал вместе с матерью.
— Все сходится. Но как это связано с дачей?…
