Где-то в середине зала раздался один неуверенный хлопок. К нему присоединился второй, третий — и через несколько секунд пространство наполнилось аплодисментами. Они становились громче, пока не заглушили всё остальное.
Я стояла возле танцпола и не пыталась стать незаметной. Еще несколько минут назад мне хотелось раствориться в стене и спрятаться в темном углу. Теперь я разгладила серую вставку на лифе и подняла голову. Аплодировали не мне одной. Эти звуки принадлежали папе.
Когда шум начал стихать, ко мне подошли двое одноклассников. Они остановились на расстоянии, будто не были уверены, что имеют право приблизиться.
— Прости нас, — сказал один. — Мы повели себя отвратительно.
Второй кивнул. Его голос сорвался, когда он добавил:
— Мы не знали. Хотя это нас не оправдывает.
Некоторые проходили мимо молча, опуская глаза. Были и те, кто не признал своей неправоты. Они нарочито улыбались, отворачивались и делали вид, будто ждут лишь возобновления музыки.
Раньше их упрямство ранило бы меня не меньше открытой насмешки. Теперь я смотрела на них иначе. Папа был прав: если человек держится только за возможность унизить другого, это говорит о его собственной пустоте. Мне больше не нужно было носить эту пустоту на своих плечах.
Виктор Андреевич спустился с небольшого возвышения и протянул мне микрофон. Холодный металл дрожал в моих руках. Я не готовила речь и боялась, что не смогу произнести ни слова, не разрыдавшись.
Зал снова затих.
— Когда я была маленькой, — начала я, — я пообещала себе, что однажды папа обязательно будет мной гордиться. И сейчас, стоя перед вами в этом платье, я всем сердцем верю, что мне удалось сдержать обещание.
Я остановилась, пытаясь выровнять дыхание.
— Если он сейчас меня видит, пусть знает: всё лучшее, что есть во мне, появилось благодаря ему.
Больше я сказать не смогла. Опустила микрофон, а в первых рядах кто-то вытирал глаза. Мне и не требовались длинные слова. Самое важное уже прозвучало — и впервые за многие годы никто не осмелился превратить имя моего отца в насмешку…
