На следующем заседании комиссии Оксане задали этот вопрос прямо. Женщину привели в небольшую комнату, усадили напротив Виктора Кравченко и включили запись. Директор напомнил, что беременность может повлиять на условия содержания и стать основанием для особого рассмотрения дела. Оксана выслушала его без видимой реакции.
— Вы рассчитывали таким способом выйти на свободу или добиться пересмотра приговора?
Она медленно покачала головой.
— Я никуда не бегу. Я знаю, где проведу остаток жизни, и не прошу изменить это. Когда-то я была дочерью, студенткой, преподавательницей и женой, но матерью не была никогда. Мне страшно исчезнуть так, будто меня вовсе не существовало. Если после рождения ребёнка всё останется по-прежнему, я приму это.
Ей напомнили о риске, о нарушении режима и о том, что Богдан также понесёт ответственность. Оксана не спорила. Она знала правила, понимала опасность и не пыталась представить свой поступок законным. Она настаивала лишь на одном: ребёнок не должен отвечать ни за её преступление, ни за способ, которым был зачат.
Все месяцы до обморока она скрывала беременность именно потому, что не хотела превращать её в средство давления. От защитника, перевода и ходатайств она сознательно отказалась, избегая даже лишних медицинских осмотров. Утреннюю тошноту объясняла плохой пищей, слабость — недостатком железа, а под свободной формой долго не было видно округлившегося живота. Ребёнок существовал в её тишине как второе сердце, о котором не знал никто.
Первые недели Оксана сама сомневалась, удалось ли задуманное. Затем тело начало подавать знакомые по медицинским книгам признаки, и её научная подготовка не оставила места иллюзиям. Она считала дни, прислушивалась к себе после отбоя и однажды почувствовала едва заметное движение. С этого момента страх разоблачения соседствовал с почти болезненной нежностью: женщина боялась потерять ребёнка раньше, чем успеет хотя бы увидеть его лицо.
После допроса Оксану вернули в камеру. Надзор усилили, но отношение к ней постепенно изменилось: теперь медсестра ежедневно проверяла давление, врач следил за развитием плода, а в рацион добавили продукты, необходимые беременной. Оксана принимала помощь без благодарственных речей, будто боялась, что любое лишнее слово будет истолковано как просьба о снисхождении. Она по-прежнему сидела у стены и часами прислушивалась к движениям внутри себя.
Одной зимней ночью в блоке на несколько минут погас свет. Пока запускался резервный генератор, Оксана нашла обёртку от лекарства и короткий карандашный грифель, оставшийся после уборки. Мелким почерком она начала письмо, не предназначенное ни суду, ни защитнику, ни родственникам. В верхней строке стояло имя Ларисы Михайловны Бондаренко.
Оксана долго подбирала слова. В письме не было ни оправданий, ни обвинений. Ей было нужно только одно: чтобы ребёнок появился на свет в чистом, безопасном помещении под наблюдением врачей. Женщина понимала, что сможет недолго держать его на руках, но хотела хотя бы однажды увидеть, как он откроет глаза.
Утром дежурная медсестра заметила сложенную бумагу в старом полотенце возле подноса. Письмо передали Ларисе. Заместительница директора не стала читать его в коридоре: отнесла находку в кабинет, закрыла дверь, выключила верхний свет и оставила гореть одну настольную лампу. Ей приходилось разбирать сотни тяжёлых дел, но прежде ни один лист из камеры №17 не заставлял её руки дрожать ещё до первой строки…
