Его рассказ не походил ни на защитную речь, ни на попытку переложить ответственность. Богдан говорил монотонно, почти без выражения, но ни разу не отступил от сказанного. Заговора не было, сотрудники им не помогали, угрозами или выгодой никто никого не связывал. Всё началось с едва слышного кашля за бетонной стеной.
В первую ночь на техническом складе Богдан решил, что звук донёсся из трубы. На следующий день из вентиляционной решётки выпал крошечный, несколько раз сложенный листок. Написанные на нём слова казались бессвязными, но вскоре появились новые обрывки бумаги и кусочки упаковки с процарапанными буквами. Незнакомая женщина сообщала лишь, что больше не хочет жить, однако мечтает хотя бы о том, чтобы кто-то знал о её существовании.
Богдан начал отвечать коротко. Они не знали лиц друг друга и почти ничего не рассказывали о прошлом; сама мысль, что за стеной есть живой человек, стала для обоих достаточной. Потом Оксана прислала записку, в которой призналась: перед тем как умереть за решёткой, она хотела бы хотя бы один раз стать матерью. Богдан не ответил ни в тот вечер, ни на следующий.
Эти двое привыкли общаться обрывками, потому что длинная записка могла застрять в канале или попасться при проверке. Оксана иногда писала лишь одно слово, Богдан отвечал двумя. Между передачами проходили часы молчания, наполненные ожиданием малейшего шороха. Они не давали друг другу обещаний и не строили общей жизни; за стеной для каждого оставалось лишь доказательство того, что другой человек ещё слышит и отвечает.
Через две ночи по вентиляционному каналу спустился маленький пакет на нейлоновой нити. Внутри находились его биологический материал и старый шприц, который он сумел взять во время уборки возле медицинского поста. Никто не объяснял Оксане, что делать, и никто не гарантировал результата. Между ними существовало лишь молчаливое согласие двух людей, каждый из которых по-своему считал свою жизнь уже разрушенной.
Получив пакет, Оксана вскоре предприняла попытку самостоятельно. Она понимала, насколько мала вероятность успеха и как опасно действовать без медицинской помощи, но страх перед последствиями уже не мог перевесить её желание. Позже использованный шприц вместе с пакетом застрял глубже в канале, а нить осталась в вентиляции. Они больше ничего друг другу не отправляли, и Богдан вскоре вернулся в свой сектор.
Когда он замолчал, в комнате не раздалось ни одного возмущённого возгласа. Присутствующие смотрели на молодого заключённого с тяжёлым недоумением. Виктор Кравченко спросил, осознавал ли Богдан, что нарушает правила и подвергает женщину опасности. Тот кивнул и сказал, что Оксана понимала это ещё яснее.
— Тогда зачем вы согласились?
Богдан долго смотрел на свои руки. После истории с сестрой любая попытка кого-то защитить в его памяти была связана с ударом, чужой травмой и тюремным сроком. В словах Оксаны он впервые услышал просьбу, которая была направлена не на разрушение и не на спасение её самой. «Она хотела дать шанс ребёнку, — наконец произнёс он. — А я хотел хотя бы однажды помочь появиться новой жизни, а не сломать её».
Позже сотрудник медицинской службы поговорил с ним без протокола. Богдан признался, что за стеной чувствовал не преступницу, а человека, погребённого под собственным прошлым. Оксана не выпрашивала еду, не требовала послаблений, не пыталась вызвать жалость. Она словно заранее приняла, что останется в камере навсегда, и держалась только за одно желание, которое ещё связывало её с миром.
Его объяснение никого не оправдывало. Одни сотрудники назвали поступок безумием, другие предпочли промолчать. Лариса Бондаренко прочла протокол дважды, закрыла папку и ничего не сказала, потому что вопрос о намерении Оксаны всё ещё оставался открытым: действительно ли она мечтала лишь о ребёнке или рассчитывала с помощью беременности изменить собственную судьбу…
