Вечером, сидя в крохотной, пропахшей пылью комнатенке над магазином, она впервые за долгие недели не чувствовала ни капли покоя. Ее не мог согреть даже горячий, только что съеденный ужин. Она достала свой старый, но надежный смартфон. Он ловил хоть какой-то сигнал только здесь, в поселке. Дрожащими пальцами она вбила в поисковую строку имя, которое было для нее символом всех бед. Григорий Полушкин.
На экране один за другим возникали снимки: улыбающийся, преуспевающий мужчина, один из богатейших людей области. Вот он перерезает алую ленту на открытии нового горно-обогатительного комбината. Вот он, развалясь в кресле из дорогой кожи, дает интервью для делового издания. Вглядываясь в его лицо, Богдана думала о том, как много лет назад — семь, а может, уже все десять, когда она еще училась в старших классах, — этот самый Полушкин выкупил их небольшую, но кормившую семью лесопилку, и будто черная полоса началась в их жизни. Сначала слегла мать, и отец, Дмитрий, возил ее по больницам, продавая все, что можно, но с каждым днем она таяла на глазах. Потом она тихо угасла, и они остались с отцом вдвоем. Денег становилось все меньше, и в конце концов они были вынуждены перебраться в этот охотничий домик, промышляя сбором трав и редкой охотой. А потом и отец однажды не вернулся из леса. Позже она нашла на болотистой тропе его старое ружье, и больше — ничего. Ни следов, ни вещей. «Это он, разрушитель, — думала она с тихой, ноющей, как больной зуб, злостью. — Это он украл у меня все. Отца, дом, будущее».
Богдана поискала что-нибудь и о Романе. Информации было меньше, но вполне достаточно: молодой, перспективный, выпускник престижного киевского вуза, вероятный преемник Полушкина в бизнесе. В одной из статей говорилось, что он курировал крупный проект где-то в карпатском регионе. «Ну да, конечно, — с горькой усмешкой подумала она. — Он его наследник, его плоть и кровь. А я, дура, тряслась над ним, как над зеницей ока, лелеяла в своем доме». Она прошептала это, обхватив колени руками, в тишине убогой комнаты. Те нежные, трепетные чувства, что она начала испытывать к молодому человеку, теперь казались ей непростительным предательством памяти отца.
Всю ночь Богдана не сомкнула глаз. Она сидела у окна, глядя на темные, безжизненные силуэты спящих домов. Ее сердце, от природы доброе и отзывчивое, разрывалось на части, не находя покоя. «Да, я его спасла. Не могла поступить иначе. Но разве он виноват в грехах своего дяди? Он совсем другой», — пыталась она убедить себя, вспоминая его открытый, добрый взгляд. Но тут же перед глазами, будто наяву, вставал улыбающийся, самодовольный образ Полушкина с фотографии, и упрямая, наследственная жажда справедливости брала верх над разумом. «Но он — часть той самой семьи, что сломала жизнь моему отцу! Что же мне делать?» Никакого внятного решения в голову не приходило.
Она чувствовала себя опустошенной и растерянной. Впервые за многие годы ее природная твердость и упрямство не давали ей никакого ответа. Оставался лишь один путь — вернуться назад и уже там, глядя ему в глаза, решать, как поступить.
Рано утром, навьюченная тяжелыми покупками, Богдана покинула поселок. Обратная дорога показалась ей вдвое длиннее. До своей хаты она добралась уже глубоким вечером.
Роман, видимо, что-то пытался приготовить себе на единственную здоровую руку, но, услышав скрип двери, тут же обернулся. Его лицо, озаренное светом керосиновой лампы, мгновенно осветилось таким искренним, безудержным облегчением, что у Богданы снова болезненно сжалось сердце. «Богдана! Ты вернулась!» — прошептал он, и в его голосе звучала такая неподдельная радость, что ей захотелось плакать.
Она не смогла выдержать его взгляд. «Вернулась!» — коротко и сухо бросила она в ответ, принимаясь механически, почти не глядя, разгружать свой рюкзак, расставляя покупки по полкам. «Он не виноват, он же лишь племянник, он не выбирал себе родню!» — отчаянно боролась в ней одна часть. Но тут же, как наваждение, возникал образ улыбающегося Полушкина из глянцевой статьи, и вторая, обиженная часть набирала силу.
Следующая неделя стала для девушки сущим испытанием. Она продолжала делать все необходимое, чтобы поставить гостя на ноги: готовила, меняла повязки, готовила отвары. Но теперь ее движения стали резкими, угловатыми, а ответы — односложными. Роман, тонко чувствующий возникшую между ними невидимую, но прочную ледяную стену, старался не говорить лишнего, не задавать вопросов. Его прежняя, постепенно возвращавшаяся веселость и молодцеватость сменились тихой, недоуменной тревогой.
Чтобы заполнить тягостные паузы, Богдана с головой ушла в работу, которую долго откладывала: тщательно разбирала и перебирала свои летние запасы трав, сушила их у печки, раскладывала по холщовым мешочкам. И вот как-то вечером, поставив перед ним, уже почти окрепшим, миску с горячей картошкой и лесными грибами, она сказала твердо и бесстрастно: «Ты готов. Рука срослась, раны зажили. С завтрашнего утра начинаем выходить на прогулки, чтобы подготовить тебя к дороге».
Роман от неожиданности чуть не уронил ложку. Он смотрел на нее с болью и полным недоумением. «Выходить? Куда?»..
