«Да, заслужил, — он с гордостью провел рукой по блестящему борту. — Зверь, а не машина!»
Она забралась внутрь, ощутив под собой непривычную мягкость кожзаменителя сидений. С другой стороны устроился Роман. Лопасти неспешно, с нарастающим воем, начали свой разгон, и воздух вокруг наполнился оглушительным, вибрирующим стрекотом. Почти сразу вертолет, легко покачиваясь, оторвался от земли и пошел вверх.
«Это очень и очень важно для меня, Богдана, — прокричал Роман, перекрывая шум моторов. — И для него тоже. Спасибо, что согласилась!» Она лишь кивнула в ответ и отвернулась к иллюминатору, чтобы он не увидел, как ее лицо постепенно застывает в каменной, непроницаемой маске.
За толстым стеклом улочки и домики Горняков стремительно уменьшались, превращаясь в подобие детского игрушечного конструктора. Сам полет был быстрым и каким-то неестественным, тревожным. Богдана чувствовала себя пойманной в ловушку, хотя шаг этот она сделала абсолютно добровольно, движимая жаждой справедливости, которая теперь обернулась холодной местью.
Они плавно приземлились на аккуратной вертолетной площадке перед огромным, поражающим воображение особняком, который своими размерами и роскошью скорее напоминал государственную резиденцию. «Вот и мое родовое гнездо, — просто сказал Роман, помогая ей выйти. — Не пугайся вида».
Богдана лишь коротко хмыкнула, мысленно отмечая про себя холодную, бездушную, отчужденную красоту этого места, так не похожего на ее теплую, живую хату. Внутри царила гнетущая, нервная тишина, нарушаемая лишь приглушенными шагами. Роман поспешно провел ее через анфиладу просторных, богато обставленных комнат и постучал в одну из высоких, темных дверей. «Он там, ждет, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, сыновняя тревога. — Он очень слаб». Он открыл дверь. «Дядя, она здесь».
Они вошли. В центре огромной, полутемной спальни стояла массивная кровать, на которой, утопая в подушках, лежал Григорий Полушкин. Он был исхудавшим, почти прозрачным, и болезнь оставила на его лице свои безжалостные следы. Магнат с заметным усилием приоткрыл веки. Его взгляд, мутный и угасающий, с трудом сфокусировался на Богдане. Он слабо, едва заметно улыбнулся. «Мне… Роман много… про тебя рассказывал, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ты спасла… моего племянника. Я хотел бы… отблагодарить… за его спасение. Я бы и раньше… но мы не знали… как тебя найти. Как тебя зовут, девочка?»
«Богдана, — холодно отрезала она, не отводя взгляда. — Я приготовлю для вас отвар. Мне нужна кухня. Травы у меня с собой».
Ее отвели в огромную, сверкающую стерильной чистотой кухню и оставили одну. Ее руки, действуя почти автоматически, с привычной ловкостью доставали из мешочков коренья и травы. На столе стояли две одинаковые керамические чашки. В одну она начала аккуратно складывать светлые, ароматные, целебные растения — ту самую помощь, которую она принесла. Рядом, в другую чашку, ее пальцы сами, будто помимо воли, отсыпали темную, почти черную смесь из горьких, ядовитых корней, чей отвар не лечит, а медленно и необратимо губит. Она вдохнула его тяжелый, зловещий запах, и ее сердце, окаменевшее от обиды, приняло окончательное решение. «Я отниму у него покой. Я оборву его жизнь так же, как он когда-то поставил точку в жизни моего отца».
Она перелила темную, дымящуюся жидкость в изящную фарфоровую чашку, подобающую такому дому. Все было готово.
Когда она вернулась в спальню, Роман с надеждой смотрел на нее. «Дядя, она здесь, с лекарством», — тихо сказал он…
