Ей было очень плохо и вместе с тем очень ясно. Впервые за много лет она точно знала, что станет делать. Пока не знала, как, но знала одно: молчать больше нельзя.
Решение не принесло облегчения. Оно только отрезало дорогу назад. Теперь придется назвать вслух и преступление Кравченко, и собственную трусость, а значит — добровольно разрушить ту версию своей жизни, в которой она всегда оставалась честным служащим.
Теперь одного подозрения было недостаточно. Слишком долго она сама принимала аккуратно подшитые листы за истину и знала, какой ценой оплачивается такая доверчивость. Если снова прийти к первому человеку в форме и выложить ему все, Кравченко узнает раньше, чем начнется проверка, а каждый свидетель останется один. Значит, придется идти медленно: отделять то, что она помнит, от того, что можно доказать; искать не удобное подтверждение своей вины, а всю цепочку; не просить поверить ей на слово, а сделать так, чтобы ни один человек и ни один кабинет уже не могли спрятать правду. Это было похоже не на месть, а на позднюю попытку выполнить работу так, как следовало восемнадцать лет назад.
Она больше не собиралась молчать ни о Кравченко, ни о Кате, ни о собственной подписи. Через день, утром, когда рынок только раскачивался, к прилавку, за которым стояли они с Лесей, подошел незнакомый мужчина: сухой, жилистый, в спортивном костюме под распахнутым плащом, с холодными, спокойными глазами.
Дорошенко. Галина узнала его сразу.
— Галина Михайловна, Олег Васильевич приглашает вас побеседовать, — сказал он ровно, без нажима. — Не бойтесь, только разговор. Машина ждет.
Леся беззвучно, одними губами, попросила:
— Не ходите.
Галина мягко отняла ее руку.
— Пригляди за товаром. И за собой. Я скоро.
Она пошла не потому, что испугалась, а потому, что сама хотела увидеть Кравченко вблизи. Посмотреть в лицо человеку, который восемнадцать лет назад подсунул ей те бумаги. Убедиться…
