Дорошенко провел Галину в помещение над торговой базой.
Кабинет Кравченко был большим и теплым: ковры, несколько телефонов, тяжелый письменный стол. Пахло хорошим табаком и настоящим кофе. За приставным столиком горбился над бумагами нервный лысоватый человек в очках, с беспокойными руками.
Он что-то считал, щелкал костяшками счетов. При появлении Галины вскинул голову, испуганно глянул и тут же снова уткнулся в бумаги. Бухгалтер, машинально отметила Галина. Из пугливых — надо запомнить.
— Бондаренко, оставь нас, — сказал Кравченко, не оборачиваясь.
Бухгалтер торопливо собрал бумаги и выскользнул, прижимая папку к груди, как щит. Кравченко встал из-за стола и вышел навстречу.
Кравченко был уже не молод: грузный, но легкий в движениях, в хорошем костюме, с крупным приятным лицом. Он улыбнулся Галине тепло и радушно, словно старой знакомой. От этой улыбки у нее по спине прошел холод.
Перед ней был не уличный главарь, привыкший давить кулаком. Кравченко умел расположить, успокоить, дать собеседнику почувствовать себя разумным человеком. Именно такой доброжелательностью когда-то сопровождались бумаги, которым Галина поверила без проверки.
Улыбка была именно такой, как описывала Ирина: гладкой, обходительной. За восемнадцать лет лицо обрюзгло и отяжелело, но улыбка осталась прежней.
Это был он. Никаких сомнений не осталось.
— Галина Михайловна.
Он придвинул Галине кресло, а сам сел напротив — не за стол, а рядом, по-домашнему.
— Спасибо, что пришли. Наслышан о вас, признаться, впечатлен. В мои годы редко чему удивляешься, а тут надо же: пожилая женщина уложила Шевченко так, что он неделю хромает. Где вы, если не секрет, такому научились?
— Долго работала с людьми. С трудными.
— С трудными… Хорошо сказано. — Он покивал, будто ответ его позабавил. — Не стану тянуть: я человек занятой, а вы, вижу, не из болтливых. Позвал вас не ссориться. Наоборот. Вышло некрасиво. Мои ребята повели себя как быки на выпасе. С пожилой женщиной и с матерью маленького ребенка так нельзя. Я понимаю это не хуже вас. Виноваты. Шевченко я приструню.
Он развел руками, изображая полную откровенность.
— Место за вашей Олесей останется, прежнюю плату ей вернут, никто ее больше не тронет. Я даю слово, а мое слово тут дорого стоит. Спросите любого. Живите, торгуйте и считайте, что ничего не было.
Он говорил легко и щедро, с обаянием человека, привыкшего, что его щедрость принимают с благодарностью. Это было страшнее любой угрозы. Галина слишком хорошо знала таких людей.
Кравченко не мирился — он покупал. Бросал ей кость не потому, что подобрел, а потому, что просчитывал. Но главного, ради чего позвал, он еще не сказал.
— А взамен? — спросила она.
Кравченко чуть склонил голову и посмотрел на нее с уважением, как на противника, угадавшего ход.
— Ничего особенного. Спокойствие. Не надо больше геройствовать при всем рынке. Не надо ходить к инспекторам и писать заявления. Толку от них все равно нет — вы, думаю, уже убедились. Просто живите тихо. Вы ведь за этим сюда и пришли, верно? Так и живите. Со своей стороны обещаю: вас никто пальцем не тронет. Вы умная женщина, а умные люди со мной не воюют. Умные со мной договариваются.
Тут он сделал то, ради чего, как поняла Галина, все и затевалось. Откинулся в кресле, посмотрел на нее долгим изучающим взглядом и заговорил очень спокойно, почти доброжелательно:
— Савчук Галина Михайловна. Майор в отставке. Двадцать три года работали начальником отряда в женском исправительном учреждении. Хорошая, заслуженная служба. Столько лет работать с людьми — характер нужен. Я всегда уважал таких, как вы: людей при должности, старой закалки.
Он знал. После драки успел выяснить о ней все и теперь давал это понять — не угрожая, даже не намекая, а просто раскладывая на столе ее собственную жизнь, как карты.
Значит, интерес в седане был не случайным. Кравченко увидел прием, выдержку, привычку командовать и захотел узнать, кто вмешался в его порядок. Получив фамилию и послужной список, он наверняка вспомнил и старое дело. Теперь оба сидели напротив и проверяли память друг друга.
Смотри, мол. Я знаю, кто ты и откуда. Подумай, старуха, что еще мне известно.
Галина смотрела в его спокойное сытое лицо и понимала: сейчас решается все. Он проверяет ее — узнала она его или нет, помнит Катю или забыла. Достаточно выдать себя одним словом, одним взглядом — и теплая встреча закончится, начнется что-то другое.
Она сделала то, чему ее научили сорок лет службы: надела маску усталой безобидной старухи, которая рада, что от нее отстали.
— Я и не воевала. Мне и правда только покой нужен. Заступилась за девчонку, не сдержалась. Стара уже, чтобы с вами воевать. Спасибо, Олег Васильевич. И за место Олесе спасибо. Дай вам Бог.
Кравченко еще секунду смотрел цепко и внимательно, потом поверил. Или сделал вид, что поверил. Расплылся в улыбке, встал, даже подал ей руку.
— Вот и умница. Договорились. Дорошенко вас проводит.
Ее отвезли обратно. И началась тишина…
