— Вы говорите, по документам концы не сходятся. Значит, кто-то ведет две ведомости: одну для проверки, другую настоящую. Кто у него бухгалтер?
— Бондаренко. Андрей Сергеевич. Тихий, пуганый, двадцать лет при Кравченко, всю кухню знает. Но к нему не подойдешь: трясется от собственной тени.
— К пуганым как раз и надо подходить. Я с ними полжизни работала. Пуганый крепче наглого держится за хозяина, пока не поймет, что хозяин первым сдаст его самого. Как поймет — тут он твой.
Через два дня они подловили Бондаренко у пивного ларька. Вечером тот тайком покупал кружку пива после работы — видно, единственная у человека отдушина. Коваленко остался в стороне, а Галина подсела к бухгалтеру сама, как обычная старуха садится на лавку.
Бондаренко узнал ее, побелел и дернулся встать.
— Сиди, Андрей Сергеевич. Не дергайся, на нас смотрят. Мы с тобой просто пиво пьем. Два старика.
Он сел обратно. Руки тряслись так, что пена плескалась через край.
— Что вам надо? Я ничего не знаю. Я вас не знаю.
— А я тебя знаю. Двадцать лет за него бумаги ведешь. Две кассы: одна для отвода глаз, другая настоящая. Не отвечай, я и без тебя знаю. Я тебе другое скажу. Ты думаешь, пока ведешь его бумаги, ты в безопасности? Подумай, кто первым пойдет под нож, когда все начнет рушиться. Не он — он чистенький, везде чужие подписи. Первым пойдешь ты, потому что знаешь все. Живой свидетель для таких, как Кравченко, страшнее любого следователя.
Бондаренко молчал. Губы дрожали. И Галина увидела в его глазах то, что искала: не преданность, а давний, до костей въевшийся страх. Под страхом таилась смертельная усталость от жизни в чужом кулаке.
Бондаренко боялся не разоблачения как такового. Он давно жил с мыслью, что однажды окажется лишним свидетелем. Копии были его единственной страховкой, но с каждым годом он все яснее понимал: бумага спасет лишь тогда, когда попадет не в одни руки и не слишком поздно.
— У меня все есть, — вдруг сказал он еле слышно. — Я все эти годы делал копии. Настоящие ведомости и накладные: откуда идет товар, куда уходят деньги. Все спрятал. Он не знает. Думал, если что, откуплюсь, покажу, что и на него есть.
Он всхлипнул.
— Дурак я. Разве от такого откупишься?
У Галины сжалось сердце. Вот она, ниточка, за которую можно вытянуть всю схему.
— Где бумаги?
Бондаренко испуганно замотал головой.
— Не здесь. Не сейчас. Я боюсь. За мной следят, я знаю. Дайте два дня, все обдумаю и сам принесу. Слово даю. Только не торопите. Не то я…
Он вдруг схватил ее за рукав.
— Вы правда его не боитесь?
— Боюсь. Только жить с этим страхом больше не хочу…
