Она проводила его взглядом, отметила, как он идет, как держит правую руку, как переносит вес на одну ногу, где у него слабое место. Отметила все это спокойно и машинально. По старой привычке, которую сама же в себе давно похоронила.
И тут же одернула себя: не ее дело, не для того она сюда пришла, чтобы кому-то что-то отмечать. Отторговать день, взять свои деньги, ехать домой. И так каждое утро — тихо, незаметно.
Она еще не знала, что тихо и незаметно у нее не выйдет. К концу первой недели Галина знала о рынке все, что нужно. Она не расспрашивала, она смотрела и слушала, а слушать и делать выводы она умела лучше многого другого.
За несколько дней у нее сложилась ясная картина, ровная, как схема на служебном разборе. Кто кому платит, кто над кем стоит, кто за кем следит. Внизу были торговки.
Деньги с них собирали трое: Штырь и двое его помощников — Рыжий и длинношеий Мигаль. Приходили дважды: утром брали за место, вечером — за спокойный день. Мальчишку, который таскался следом, звали Макс.
Схема держалась не на силе одного Штыря. Каждый знал свою ступень и боялся того, кто стоял выше. Потому никто не спрашивал, куда уходят собранные деньги и почему люди, называвшие себя хозяевами рынка, никогда ничего здесь не продавали.
Макс был у них на побегушках: сбегать за сигаретами, поднести, покараулить. Его гоняли и презирали, а он терпел, потому что деваться ему, судя по всему, было некуда. Над этими тремя стоял человек по фамилии Дорошенко.
Дорошенко Галина всего раз видела издали: сухой, жилистый, в спортивном костюме, с холодными глазами и повадкой не шпаны, а тренера. Штырь при нем подбирался и говорил тише. А над Дорошенко стоял кто-то еще, тот, кого на рынке вслух не называли. Про него говорили обиняками: хозяин, сам.
Однажды Галина услышала имя, оброненное шепотом двумя мужчинами у пивного ларька: Олег Васильевич Кравченко. Произнесли — и оба оглянулись, будто сболтнули лишнее. О Кравченко торговки знали немного, но боялись его больше, чем Штыря с кулаками.
Говорили, что он не просто держит рынок под контролем, а понемногу прибирает его целиком. Раньше здесь свободно вставал, кто хотел, теперь старых и неудобных выдавливали, а места занимали свои. Одному человеку намекнули уехать — и он уехал. Другой заупрямился — ночью сгорел его ларек, а правоохранители списали все на замыкание.
— Ему не деньги наши нужны, теть Галь, — тихо, оглядываясь, говорила Леся вечером, пока Даша спала на сдвинутых ящиках в подсобке. — Деньги — это так, мелочь.
— Ему весь рынок нужен, под себя. Мама говорила, он и торговую базу подмял, и склады. А мы для него мошкара: захочет — сдует.
Галина слушала и молчала. Все было понятно и до тошноты знакомо. Не сам рынок — его она видела впервые, — а устройство этой жизни.
Наверху решают, внизу собирают, а между ними лежит толстый слой людей, которые все видят, все понимают и молчат, потому что так безопаснее. Галина долгие годы была частью похожей машины и знала, как трудно из нее выпасть и как легко в ней раствориться. Раз за разом она видела, как это работает, и не вмешивалась.
Именно поэтому происходящее раздражало ее сильнее обычного уличного хамства. Она узнавала не отдельных людей, а порядок, в котором виноватого назначают заранее, слабого заставляют молчать, а бумага и должность делают насилие почти законным. От такого порядка она и пыталась спрятаться.
Когда Штырь брал у молочницы весь дневной выторг за то, что та дерзко ответила, Галина отвернулась и стала перевешивать сало. Когда Мигаль на глазах у всех вывернул на землю мешок с картошкой у пенсионера просто со скуки, она сжала зубы и промолчала: не ее дело.
Она себе это повторяла, как молитву. Не встревай, ты тут никто, старуха с прилавком. Отторговала, уехала.
Но старые инструменты в ней просыпались сами, помимо воли. Она уже знала, что Штырь труслив по-настоящему только перед Дорошенко, а с бабами храбр, что Рыжий, истеричный, дерганный, такого легко вывести, что Мигаль жаден и глуп. Все это откладывалось в ней само, как когда-то откладывалось про ее женщин в отряде, у кого нож, у кого истерика, кто кого прикрывает, кого можно сломать словом, а кого только силой.
Она не хотела этого знать, а знала. И был Макс. Он все чаще попадался ей на глаза и все чаще она ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем надо.
Мальчишка был не такой, как те. Он не наглел, не хамил, не бил. Когда Штырь заставлял его отобрать что-нибудь, он делал это, отводя глаза, и вечно потом старался как-то это сгладить.
То кому подмигнет виновато, то поставит перевернутый ящик на место. Однажды Галина видела, как он сунул старику-инвалиду обратно смятые деньги из своего кармана, когда Штырь отвернулся. Быстро, стыдливо, будто воровал наоборот.
Однажды он подошел к их прилавку один. Штырь послал его посмотреть, чем торгует новенькая. Макс остановился, голодно взглянул на копчености, и Галина, сама от себя такого не ожидая, отрезала кусок сала, завернула в бумагу и молча протянула через прилавок.
Мальчишка растерялся.
— Мне не надо, — пробормотал он. — У меня нет денег.
— Бери, — сказала Галина. — Не за деньги. Ты худой, как жердь.
Он взял. Пробормотал что-то вроде «спасибо». И на секунду поднял на нее глаза, прямо, открыто, снизу вверх.
И у Галины оборвалось сердце. Она сама не поняла, что с ней случилось. Темные, чуть раскосые глаза и знакомый разрез век.
Сходство длилось всего мгновение, но оказалось почти физическим ударом. Вокруг продолжали звенеть весы, разговаривать покупатели, хлопать дверцы грузовиков, а Галина слышала только собственное дыхание. Разум твердил, что за восемнадцать лет лицо невозможно узнать в другом человеке, сердце не соглашалось.
И складочка над бровью, появлявшаяся, когда он хмурился. Она уже видела это лицо — восемнадцать лет назад, в той запертой части жизни, куда запрещала себе заглядывать. Тогда лицо было молодым и женским.
И имя, которое она не позволяла себе произносить даже мысленно.
— Тебя как звать? — спросила она, и голос у нее сел.
— Макс. Максим. — Он пожал плечами, заметив ее странный взгляд, и попятился. — Ну, спасибо за сало.
Он ушел, сунув сверток за пазуху, а Галина еще долго стояла, глядя ему вслед. Рука, недавно державшая нож, чуть заметно дрожала.
— Теть Галь, — окликнула Леся. — Вам плохо? Вы совсем белая.
— Ничего. Сквозняк, продуло.
Но это был не сквозняк. В тот день в ней что-то сдвинулось.
Что-то тяжелое, давнее, залежавшееся стронулось с места, как трогается по весне лед. Она этого еще не понимала. Думала, ей показалось…
