Мало ли похожих людей на свете? Мальчишка из детского дома, судя по всему. Таких мальчишек были тысячи. Совпадение.
Она гнала от себя эту мысль всю дорогу домой, весь вечер и всю ночь. А наутро Штырь пришел на рынок злой. Дорошенко, видно, устроил ему разнос из-за выручки, и теперь Штырь отыгрывался на торговках — злее обычного, жаднее.
Он шел по рядам, и за ним оставалась тишина. Глядя, как он приближается к прилавку, за которым стояли они с Лесей, Галина вдруг с холодной ясностью поняла то, что видела уже сотни раз: сегодня он не пройдет мимо.
Сегодня он будет искать, на ком сорваться. А из беззащитных ближе всех к нему стояли двое. Молодая напуганная баба с ребенком в подсобке и тихая старуха, которую он в грош не ставил.
Штырь дошел до их ряда часам к девяти. Он шел злой, тяжелый, и торговки по обе стороны от прохода замолкали при его приближении, как ложится трава, когда над ней проходит ветер. По рядам уже с полчаса полз нервный шепоток, что Штырь сегодня лютует и требует больше обычного.
Леся, увидев его, сунула Дашу обратно в подсобку, задвинула фанерную дверцу и встала к прилавку, вытянувшись в струнку и судорожно сжимая в кулаке все деньги, что у нее были.
— Денис, вот я все собрала, до последней монеты, включая утренний сбор.
Он взял деньги, не глядя, медленно пересчитал прямо перед ее лицом, чтобы она видела, и бросил обратно на прилавок.
— Мало.
— Как мало? — Леся побелела. — Денис, тут ровно, сколько…
— Стало больше.
Он оперся кулаками о прилавок и наклонился к Лесе.
— С этой недели цена другая. Дорошенко сказал: кто не тянет, пусть съезжает и место освобождает, желающих полно. Так что либо неси сколько надо, либо собирай свои вещи и уходи отсюда со своим ребенком.
Он сказал это громко, на весь ряд, чтобы слышали остальные. Сегодня ему было особенно важно, чтобы слышали.
Леся открыла рот, но не издала ни звука. У нее задражали губы. Даша за фанерной дверцей заплакала тихо, испуганно.
От детского плача Леся дернулась как от боли. Тогда заговорила Галина.
— Оставь девочку.
Она сказала это негромко и спокойно, не отрываясь от работы. В тот момент она обвязывала бечевкой круг колбасы. Даже головы не подняла — просто произнесла буднично, как говорят: «Подвинься» или «Закрой дверь».
Штырь медленно повернулся к ней. Весь ряд затих. Кто-то из соседних торговок начал бочком отходить в сторону. Штырь выпрямился и шагнул к ее половине прилавка.
— Чего ты сказала, мать?
— Я сказала: оставь девочку. — Галина затянула узел, отложила колбасу и наконец подняла на него глаза. — Она принесла тебе столько, сколько было уговорено. Выдумывать новые цены и пугать ребенка — это уже не работа, а дурь.
За все время, что он ходил по этим рядам, ни одна торговка не сказала ему поперек ни слова, а тут какая-то старуха, неделю как объявившаяся, вздумала его учить, при всех. И надо же было, чтобы это случилось именно сегодня, когда его самого с утра при своих же отчитал Дорошенко. Что-то в нем щелкнуло.
Он вдруг обрадовался, как радуется человек, который весь день искал, на ком сорвать злость, и наконец нашел. Лучше не придумаешь: старая, тщедушная, одна. Проучить ее показательно, при всем рынке, чтобы каждый запомнил, что бывает за длинный язык, чтобы месяц потом молчали как рыбы.
Штырю уже было неважно, из-за чего начался спор и сколько денег принесла Леся. Перед ним стояла удобная жертва, на которой можно вернуть потерянное с утра чувство власти. Он даже не допускал мысли, что маленькая пожилая женщина может ответить иначе, чем плачем и просьбами.
— Значит, дурь, — процедил он и, обойдя угол прилавка, шагнул к ней вплотную. — Ну, сейчас я тебе покажу дурь, бабуля. — Он протянул руку и сгреб ее за воротник стеганой куртки, крепко, всей пятерней, собираясь приподнять и ткнуть лицом в разложенное мясо, чтобы каждый видел, как ее проучили.
Дальше все произошло очень быстро. Галина не отшатнулась и не закричала, как ждал Штырь. Наоборот, она шагнула к нему вплотную, гася его замах в самом начале.
Поймала его кисть на своем вороте обеими руками и коротко, безо всякого усилия, крутанула ее вниз и в сторону. Это выглядело почти буднично, почти незаметно. Просто старая женщина взяла его за руку.
Но Штырь вдруг охнул. Согнулся пополам, вставая на цыпочки, потому что рука его вывернулась так, что не согнуться было нельзя. Она вела его за эту руку, как за рычаг, и он пошел за ней, скрючившись, на два шага, на три, а потом она поддела его опорную ногу своей, коротко, точно, и он потерял землю.
Штырь рухнул спиной между рядами. Тяжело, всем своим весом. Затылком стукнулся о деревянный настил, воздух вышибло из груди, и он несколько секунд просто лежал, разинув рот, хватая стылый утренний воздух и не понимая, как оказался внизу.
На рынке стало совсем тихо. Только Даша всхлипывала за дверцей да где-то далеко за путями гудел маневровый локомотив. Галина выпрямилась над Штырем.
Спокойно, без спешки, поправила сбитый воротник, потом платок. Дыхание у нее даже не сбилось. Она посмотрела на упавшего сверху вниз, не со злостью, а с каким-то усталым, почти брезгливым вниманием, как смотрит фельдшер на пьяного, которого в сотый раз принесли на носилках.
Рыжий и Мигаль стояли в двух шагах и не двигались. Они видели все и ничего не поняли. Только что здоровенный Штырь стоял, а через миг уже валялся, и уронила его сухонькая старуха, даже не размахнувшись.
Рыжий машинально дернулся вперед, но, когда Галина перевела на него свой ровный взгляд, замер на месте, будто налетел на стекло.
— Стой, где стоишь! — сказала она ему.
Она сказала это тихо, и Рыжий остался стоять. Штырь на настиле замычал, перевернулся и кое-как поднялся на четвереньки.
И вот тут в нем взыграло по-настоящему. Не боль, а стыд. Его, Штыря, при всем рынке уложила женщина.
Он взревел, вскочил и кинулся на нее вслепую, замахиваясь тяжелым кулаком. Галина чуть сместилась в сторону — ровно настолько, чтобы кулак прошел мимо, — а сама коротко и жестко ударила его ногой по опорному бедру, точно в мышцу над коленом.
Штырь взвыл, нога подломилась, и он снова, уже сам, повалился на бок, схватившись за бедро. Больше он не вставал. Лежал, скорчившись, держался за ногу и смотрел на нее снизу вверх.
И в глазах у него было уже не бешенство, а что-то другое — испуг. Первый настоящий испуг за много лет, потому что он вдруг понял то, чего не понимал минуту назад. Эта старуха не защитилась случайно, не отбилась сгоряча.
Она делала это спокойно, умела. Она знала, что делает, и могла бы сделать куда хуже, но не стала. Галина стояла над ним и молчала, и в этой тишине она вдруг остро до холода в животе почувствовала все.
Она сорвалась. Она сделала ровно то, чего поклялась себе не делать никогда. Она себя показала.
Столько лет пряталась. Столько лет была просто старухой с прилавком, и вот за одну минуту из-за одной девчонки с ребенком все это рухнуло. Теперь ее видели, теперь ее запомнили.
И будто в подтверждение ее взгляд сам собой скользнул мимо толпы, к дальнему краю площади, к тротуару у забора. Там стоял черный седан. Он стоял давно.
Машина не вписывалась в утреннюю рыночную суету. Возле нее никто не разгружал ящики, водитель не выходил покурить, стекла оставались темными. Она просто ждала, и это неподвижное ожидание вдруг показалось Галине опаснее криков и кулаков.
Галина краем глаза отмечала его еще с утра, но не придавала значения. Теперь она разглядела. За приспущенным стеклом заднего сиденья сидел человек.
Не молодой, в хорошем пальто, с крупным спокойным лицом. Он не выходил. Он просто смотрел на нее, на лежащего Штыря, на всю эту сцену.
И на лице у него не было ни злости, ни удивления. Было другое. Внимание.
Тихий, холодный интерес, с каким рассматривают вещь, которая вдруг оказалась дороже, чем думали. Он не выглядел человеком, у которого только что при всех уронили бойца. Он выглядел человеком, который что-то для себя выяснил…
