Это напугало Галину сильнее, чем напугал бы десяток разъяренных Штырей. Но обернулась она не на машину. Позади всех, чуть в стороне от Рыжего и Мигаля, стоял Макс.
Он один во всей этой суматохе не двинулся ни на шаг — ни вперед, ни назад. Стоял, прижав руки к бокам, бледный, и смотрел на Галину во все глаза. На его лице не было ни страха за Штыря, ни растерянности, как у остальных, — только какое-то полудетское, ошеломленное восхищение.
В этом взгляде было что-то доверчивое и беззащитное, совсем не подходившее человеку из свиты Штыря. Галина увидела не помощника вымогателей, а мальчишку, который впервые убедился, что сила бывает не только жестокой. От этого узнавание стало еще мучительнее.
Будто он всю жизнь ждал, что кто-нибудь наконец вот так, при всех, уронит того, кого все боятся. И вот дождался. И этот кто-то — старуха, которая вчера ни за что отрезала ему сало.
Он смотрел на нее прямо, открыто, чуть приподняв подбородок, чуть нахмурившись. И у Галины все внутри замерло. Потому что это лицо она уже видела.
Не просто сходство. Она знала эти глаза. Смотрела в них когда-то через стол в кабинете, в другом городе, в другой жизни, восемнадцать лет назад.
Только тогда это было женское лицо. И у него было имя. Имя, которое она запретила себе произносить, в тот самый день, когда все случилось.
Мир вокруг на секунду будто выключили. Не стало ни рынка, ни толпы, ни стонущего у ног Штыря.
Остались только эти глаза. И оглушительная, тошнотворная мысль, которая наконец назвала себя вслух у нее в голове. Не может быть.
— Макс, — прохрипел снизу Штырь, кое-как поднимаясь и держась за прилавок. — Ты чего встал, щенок? Помоги.
Мальчишка вздрогнул, отвел глаза и метнулся поднимать своего. Наваждение оборвалось. Снова навалился рынок: гул, чей-то шепот, нервный смешок, топот убегающего посыльного. Галина стояла у прилавка, и руки у нее впервые за много лет заметно дрожали…
