Свои увели Штыря под руки — скособоченного, с почерневшим от злобы и стыда лицом. Уходя, он обернулся и сказал негромко, глядя Галине в глаза:
— Ты покойница, мать, слышишь? Покойница.
Галина не ответила. Она смотрела не на него, а на Макса, который поддерживал Штыря с другой стороны и старательно не поднимал головы. Седан у забора постоял еще минуту, потом мягко тронулся и уехал.
Когда машина скрылась, Галине стало не легче. Штырь угрожал вслух, и потому его угрозу можно было измерить. Человек за стеклом ничего не сказал, однако его молчаливое внимание означало, что утренняя драка не закончилась вместе с уходом троих.
Никто из машины так и не вышел, и это Галину тревожило больше всего. Рынок отходил медленно, как отходит человек после обморока. К ней стали подходить, сначала осторожно, потом смелее.
Молочница, у которой Штырь неделю назад отобрал весь выторг, принесла Галине стакан горячего чая, сунула в руки и, ничего не сказав, быстро ушла, чтобы не видели. Старик-инвалид, тот самый, у которого Мигаль высыпал картошку, только посмотрел издали и уважительно кивнул. А большинство? Большинство отводило глаза.
Они были благодарны ей и до смерти боялись ее, потому что она сделала то, о чем каждый из них мечтал по ночам. И то, за что теперь, как все понимали, придется платить.
— Тетя Галь… — Леся вцепилась ей в рукав, и лицо у нее стало совсем больным. — Что вы наделали? Господи, что вы наделали? Они же вас теперь…
— Тихо. Ребенка успокой, вон ревет.
Часа через два на рынок пришел местный инспектор — молодой, лет двадцати шести, в новой, еще не обмятой форменной куртке, с папкой под мышкой. Лейтенант Коваленко. Он шел по рядам, а торговки, завидев форму, дружно отворачивались и делались очень заняты товаром.
К Галине он подошел прямо, будто заранее знал, кого искать.
— Вы Савчук Галина Михайловна?
— Я.
— Тут утром, говорят, была драка с Денисом Шевченко и его товарищами. Можете рассказать, что произошло? — Он открыл папку.
Галина посмотрела на него внимательно. Лицо у лейтенанта было честное, немного упрямое и очень усталое — лицо человека, который каждый день бьется головой о стену и никак не привыкнет, что стена не поддается.
Он смотрел без хитрости. Но Галина за сорок лет службы разучилась сразу верить любой форме.
— Ничего не произошло. Молодой человек оступился и упал. Скользко, заморозок, никакой драки.
Коваленко вздохнул. Видимо, именно этого он и ждал.
— Галина Михайловна… Я знаю, кто такой Шевченко и кто за ним стоит. Я пришел не для галочки. За полгода в этом районе было шесть таких же случаев: «оступился и упал», два «замыкания» и одна женщина, которая ночью собрала вещи и уехала неизвестно куда, бросив квартиру. И ни одного заявления. Все «оступились».
Он понизил голос и наклонился ближе.
— Если вы сейчас тоже скажете: «Скользко», я развернусь и уйду. А через неделю к вам придут снова, только вас уже никто ни о чем не спросит.
Галина молчала. Этот парень невольно ей нравился: молодой, злой, еще не сломленный. Она видела таких в начале службы и знала, что с ними бывает через десять лет. Одни ломаются, другие становятся такими, как Дорошенко.
— Кто за ним стоит? Вы сказали, что знаете.
Коваленко понизил голос еще больше.
— Кравченко Олег Васильевич. Только вы этого от меня не слышали. И вот что я вам скажу, Галина Михайловна: ему не нужна мелочь, которую Шевченко с ребятами собирает с прилавков. Это так, для порядка. Ему нужен весь рынок, торговая база и склады при вокзале.
— Он прибирает их к рукам тихо, по кусочку. А тех, кто мешает, выдавливают. Так что вы не просто бандита с ног сбили. Вы при всем рынке показали человеку Кравченко, что здесь его не боятся. А этого он никому не прощает.
Лейтенант захлопнул папку.
— Подумайте насчет заявления. Найдете меня в служебной комнатке за баней. Спросите Коваленко. И поберегитесь.
Он ушел, а Галина осталась стоять. В ее голове помимо воли начала складываться знакомая, ненавистная схема — та, от которой она бежала на этот рынок и от которой убежать не вышло…
