А значит, знала, что он сделает дальше. Начала с самого трудного — с Макса. Три дня искала, где он живет, и нашла.
Он снимал угол в бараке на той же окраине, недалеко от Ирины: комнатушка с продавленной койкой и одним стулом. На стук открыл сам, увидел Галину и попытался захлопнуть дверь. Она придержала дверь ладонью — не силой, просто не дала закрыть.
— Пять минут. Выслушаешь — уйду. Не выслушаешь — тоже уйду. Но пять минут дай.
Макс отступил. Не пригласил войти, просто оставил дверь открытой и встал у окна спиной к ней, ссутулившись. Галина не садилась. Говорила стоя, ровно, ничего не смягчая. Она пришла не оправдываться — оправдываться было нечем.
Любая попытка смягчить свою вину только подтвердила бы то, что Макс уже услышал от Дорошенко: взрослые снова хотят распорядиться его прошлым. Поэтому Галина не просила понять обстоятельства и не перекладывала ответственность на время. Она могла предложить ему только полную правду.
— Твою мать звали Катерина. Ей было двадцать. Она работала учетчицей в пошивочном цехе — тихая, робкая. Голову так же в плечи вжимала, как ты. Через цех шел товар: рабочая одежда, рукавицы. Его воровали мешками. Когда все вскрылось, кто-то должен был ответить, и выбрали ее, потому что за ней никого не было — ни мужа, ни родни, ни защиты. Так у таких, как Кравченко, заведено: своя не пожалеет, чужой не заступится.
Макс не шевелился.
— Первую докладную написала я. Своей рукой. Мне принесли документы, и все сходилось к ней, все выглядело чисто. Я поверила бумаге, не проверила, не усомнилась. Написала: «Подтверждаю: изложенные факты имели место», — и подписалась: «Савчук». Моя подпись стоит на первом листе дела твоей матери. Ты это видел. Это правда. Во многом из-за моей подписи ее осудили, и она не вернулась.
Галина замолчала. В комнате было очень тихо, только за стеной кто-то кашлял.
— Я восемнадцать лет с этим живу и все эти годы себе врала. Говорила, что честно делала работу, что время было такое, что не могла знать. Но правда в том, что я по глупости и гордыне погубила невиновную девушку — твою мать, а тебя оставила без матери. Когда в тот день дала тебе сало, я еще не знала, кто ты. А когда узнала, испугалась и опять промолчала. Я всю жизнь молчу, Макс, и всякий раз за мое молчание платит кто-то другой.
Он наконец обернулся. Лицо было мокрое, злое, детское.
— Зачем вы это говорите? Прощения хотите? Не будет вам прощения.
— Не хочу. Не заслужила и не прошу. Я пришла сказать тебе всю правду. Тебе уже рассказали ее часть — ту, которая заставит возненавидеть меня. Подумай сам: кто показал дело? Кто усадил тебя и ткнул носом в мою подпись?
Макс осекся.
— Дорошенко.
— По чьему приказу?
Он не ответил, но по лицу прошла тень. Он понял.
— Восемнадцать лет тебе никто о матери не рассказывал. А как только я встала Кравченко поперек дороги, из архива подняли пожелтевшее дело и принесли тебе готовую правду. Как думаешь, зачем он сделал это именно сейчас? Не правду тебе открыл — превратил тебя в оружие. Взял твою мертвую мать и ударил ею по мне. С Катей он когда-то поступил так же: выбрал ту, кем удобнее всего прикрыться.
Макс опустился на стул, будто подкосились ноги. Смотрел в пол, плечи тряслись.
— Я на него работаю. Всю жизнь хотел быть кому-то нужным, а он меня, детдомовского, подобрал, приблизил. Я думал… А он мою мать…
— Он погубил твою мать и использовал меня. Мы оба побывали у него в руках. Только я старуха, мне терять нечего, а ты молодой. У тебя вся жизнь и есть выбор, которого у Кати не было. Можно дальше на него работать, зная все. А можно — за мать.
Макс поднял на нее Катины глаза.
— Что надо делать?
Так у Галины появился человек внутри системы. Дальше она собирала доказательства по крупицам — тихо, терпеливо…
