Бондаренко мертв, бумаги пропали. Коваленко отстранен, опозорен, бессилен. Леся сломлена, дала показания.
Макс знает правду и ненавидит ее. Сама она стала подозреваемой — бешеной старухой, которую вот-вот потащат в суд. Ни свидетелей, ни доказательств, ни союзников, ни доброго имени.
Одна. Кравченко победил. Спокойно, чисто, красиво.
Не тронув ее и пальцем. Он и не собирался ее бить. Он собирался ее вычеркнуть, как восемнадцать лет назад вычеркнул Катю.
И у него все получилось. Галина поднялась к себе, не зажигая света, села на табурет в темной кухне и долго сидела не шевелясь. А потом в этой темноте, в самой нижней своей точке, она вдруг поймала одну мысль и замерла, вцепившись в нее.
До этой минуты Галина пыталась отвечать на каждый удар отдельно: спасти Лесю, найти свидетеля, поддержать Коваленко, объясниться с Максом. Кравченко выигрывал, потому что первым видел всю доску. Теперь она впервые посмотрела на его действия как на один повторяющийся прием.
Он все сделал бумагами. Все. Смерть Бондаренко оформил несчастным случаем — бумага.
Коваленко утопил подложной взяткой — бумага. Ее саму топит подписью Леси — бумага. И Катю тогда — бумагой. Он всегда бьет одним и тем же.
Подделка — чужая подпись — готовый документ. Это его почерк. Его единственный прием.
Он пользуется этим приемом двадцать лет, потому что тот всегда срабатывает. Верит в него, как она когда-то верила в бумагу, как в Бога. И тут Галина поняла это медленно и ясно, как понимают что-то очень важное.
Вот тут он и уязвим. Человек, который все делает одним и тем же способом, предсказуем. А предсказуемого можно поймать — не силой и не на его поле, а на том, на чем он сам стоит.
Он топил ее ложными бумагами. Значит, надо заставить его самому предложить еще одну — последнее ложное заявление, которым он попытается закрыть ей рот.
Галина сидела в темноте, и впервые за много дней лицо у нее было спокойным. Она проиграла все. У нее не осталось ничего, кроме одного: теперь она знала, как он думает…
