А вечером ее добили окончательно. Галина возвращалась домой в темноте и у своего подъезда, под тусклым фонарем, увидела Макса.
Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на нее не с восхищением и не с тревогой, а с ненавистью.
— Это правда? То, что мне сказали, правда?
— Что тебе сказали? — тихо спросила Галина, хотя уже знала.
— Дорошенко сказал, что мою мать звали Катериной. Что она работала в учреждении, где вы служили, потом ее осудили за кражу. И что первую докладную на нее написали вы — Савчук Галина Михайловна. Из-за вашей бумаги ее посадили, и она там умерла.
Он шагнул ближе. По щекам текли злые мальчишеские слезы.
— Он показал мне старое пожелтевшее дело. Сверху ваша подпись. Я читать умею. Савчук — это вы. Вы ее убили. А потом дали мне сала, пожалели сироту.
— Макс…
— Не подходите! Не смейте ко мне. Я вам поверил. Ночью бегал вас предупреждать. А вы мою мать в могилу свели, смотрели мне в глаза и молчали.
Он захлебнулся, махнул рукой и кинулся прочь, спотыкаясь в темноте. Галина не окликнула его. Стояла под фонарем и не могла ни двинуться, ни вздохнуть.
Все, что она сделала за эти недели, все, ради чего собиралась воевать, рухнуло в одну минуту. Макс узнал правду не от нее, а от врагов — получил вывернутую, отравленную версию, приготовленную так, чтобы ранить насмерть.
Кравченко превратил и мальчишку в оружие против нее. Все продумал. Ничего ей не оставил…
