Геннадий Павлович свернул на проспект Науки и сбавил скорость. До роддома оставалось метров триста, но он уже высматривал место для парковки, щурясь от яркого зимнего солнца. На заднем сиденье его «Мерседеса» лежали огромный букет белых роз, три пакета из детского магазина и автокресло для новорожденных — бежевое, с мишками, самое дорогое в столичном универмаге.
27 декабря, до Нового года оставалось всего четыре дня. Поземка мела по асфальту, закручивалась вокруг столбов с праздничными гирляндами, создавая предновогоднее настроение.
Термометр на приборной панели показывал минус пятнадцать, но в салоне было тепло и уютно. Геннадий улыбался своему отражению в зеркале, впервые за долгие годы чувствуя себя по-настоящему счастливым и умиротворенным.
Алинка родила мальчика, Тимофеем назвали в честь его, Геннадия, отца. Три килограмма четыреста граммов, пятьдесят два сантиметра — настоящий богатырь. Здоровенький, крикливый, с материнскими глазами, как сказала медсестра по телефону. Он аккуратно припарковался у входа в роддом, заглушил мотор и глубоко вдохнул морозный воздух.
На крыльце стояла пушистая искусственная елка, обмотанная синей мишурой, а в окне регистратуры кто-то прилепил забавного снеговика из ваты.
Вокруг царила праздничная суета: молодые отцы с цветами переминались с ноги на ногу, бабушки с огромными сумками громко обсуждали новости, мелькали счастливые лица. Геннадий вышел из машины, поправил пальто, взял цветы и уверенно двинулся к входу.
И тут его взгляд зацепился за скамейку слева от крыльца, где, сгорбившись, кто-то сидел. Сначала он не понял, что видит, показалось — просто темный силуэт, присыпанный снегом. «Бездомный, наверное», — подумал Геннадий с мимолетной жалостью, или кто-то перебрал с алкоголем. Но что-то тревожное заставило его изменить траекторию и подойти ближе.
Это была женщина, совсем молодая, одетая явно не по погоде. В больничном халате поверх ночной рубашки, на плечах какое-то старое, потрепанное пальто не по размеру. Она прижимала к груди сверток и мелко дрожала всем телом, а ее босые ноги стояли прямо на обледенелой скамейке. Геннадий остановился как вкопанный, сердце ухнуло куда-то вниз, пропустив удар.
— Алина? — выдохнул он, не веря своим глазам.
Она медленно подняла голову, и он ужаснулся: губы синие, почти фиолетовые, волосы мокрые от растаявшего снега и слиплись сосульками.
На длинных ресницах не таяли снежинки, а глаза были огромными, темными от расширенных зрачков.
— Дядя Гена…
