— Нет… Алина? Алиночка, почему ты здесь? Что с тобой? — Она рванулась вперёд, забыв про холод. — Ты не ту связала! Надя, кого ты связала?!
Она обхватила ноги дочери и отпрянула от их ледяной неподвижности. Когда из-под волос показалось лицо, сомневаться стало невозможно. В нём застыло отчаяние последних минут, глаза оставались открытыми, но больше ничего не видели. Рядом, на полу, лежала белая Hermès Birkin из дорогой крокодиловой кожи. Такая сумка стоила миллионы, и даже её одной хватило бы, чтобы Алина потеряла осторожность.
Но сумка была не пуста. В её раскрытом верхе виднелись золотые слитки с обозначением «9999» и футляры с бриллиантами. Под лампой они блестели всё так же равнодушно, как накануне. Богатство, ради которого Алина пришла сюда, осталось рядом с ней. Это была моя приманка. Я намеренно оставила её там, где жадность должна была оказаться сильнее страха.
— Очнись, доченька! Андрей, где ты? Спаси сестру! Кто это сделал с моим ребёнком?!
Лидия Павловна осела на мокрый пол, схватилась за волосы. Её крик разнёсся по пристройке. В нём уже не было ни властности, ни уверенности, ни той радости, с которой она шла через двор. Мать звала дочь, а ответить было некому. Я слышала её и не чувствовала того сочувствия, которое прежде так легко заставляло меня уступать. Этот голос возвращал мне все годы, когда мои слёзы здесь не значили ничего.
Я поставила чашку, разгладила чёрное шёлковое платье и пошла к складу. Каблуки отстукивали шаги по плитке. Увидев меня в дверях, тётя Надя отступила и опустила голову. Свекровь обернулась на звук. На её мокром, искажённом лице сначала появилось недоверие. Потом она узнала меня — живую, невредимую — и ужас сменился ненавистью.
— Ты! Почему ты жива? Это ты убила Алину! Я тебя уничтожу, ты за неё ответишь!
Она попыталась подняться, но ноги, онемевшие от холода и потрясения, не удержали её. Лидия Павловна снова оказалась на полу. Я осталась стоять, сложив руки на груди. Она смотрела снизу вверх, и впервые между нами не было привычного распределения сил: свекровь приказывает, невестка терпит.
— Мама, ты сама велела связать человека в темноте. Сама собиралась объявить всё несчастным случаем. А я, по-твоему, должна отвечать за твои распоряжения? Я со вчерашнего вечера спокойно спала у себя.
Я указала на сумку. Мне не требовалось повышать голос. Впервые Лидия Павловна не могла оборвать меня окриком или заставить оправдываться. Между нами находилось то, чего она уже никогда не сумеет отменить.
— Когда Алина сюда вошла, снаружи дверь ещё не была заперта. Её никто не тащил за этим золотом. Она пришла украсть мои драгоценности и заняла место, которое ты приготовила мне. Тебе хотелось получить чужое. Ей тоже. Посмотри, чем это закончилось.
Она переводила палец с меня на дочь, пыталась что-то сказать, но получались только обрывки звуков. Лидия Павловна ещё цеплялась за возможность обвинить кого-нибудь другого. Однако собственный приказ, собственные действия и тело любимого ребёнка уже складывались для неё в одну невыносимую правду.
Я не боролась с ними силой. Мне послужило то, что они сами так охотно показывали: жадность, жестокость и уверенность в моей покорности. Когда-то ради любви я отдала этой семье всё, что могла. Моё спокойствие у двери морозильника выросло не за одну ночь. Оно началось с доверия, которое они уничтожали три года подряд…
