— Ты не поймешь.
— Конечно, пойму. Я твоя дочь. Поговори со мной.
Надежда замолчала. Как объяснить то, что она сама до конца не понимала? Как рассказать о снах, которые приходили каждую ночь? О чувстве надвигающейся беды? О странной уверенности, что заостренные колья – единственная возможная защита?
— Это сложно, дочка.
— Мама, слушай меня внимательно. Или ты снимаешь эти колья и начинаешь вести себя нормально, или мне придется принять меры. Я не могу смотреть, как ты сама себя губишь.
Разговор закончился, и Надежда осталась с телефонной трубкой в руке, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо. Слезы, которые она сдерживала, наконец покатились по морщинистым щекам.
Она посмотрела в окно и увидела Матвея Кольцова – молодого плотника, который несколько месяцев назад переехал в поселок и снимал комнату у Петровых. Парню было лет 25. Волосы вечно растрепаны, руки в мозолях от работы с деревом. В отличие от других соседей, он никогда не смотрел на ее колья с насмешкой или страхом.
Порыв холодного ветра ворвался через плохо закрытую форточку. Ноябрь в этом году выдался особенно суровым, а синоптики уже предупреждали, что зима будет одной из самых жестоких за последние десятилетия.
Надежда решила, что нужно сходить на почту за корреспонденцией, раз уж почтальонша отказывалась доставлять письма. Она надела свое самое теплое пальто и вышла из дома, стараясь не замечать любопытных взглядов, которые, казалось, преследовали ее на каждом шагу. Дорога до почты была недолгой – всего шесть домов по главной улице, но каждый шаг давался тяжело под грузом осуждающих взглядов. Тетя Маша, которая подметала крыльцо у магазина, остановилась и уставилась ей вслед. Молодые парни у автобусной остановки что-то шепнули друг другу и захихикали.
На почте Людмила Сергеевна, которая работала здесь уже лет двадцать и знала Надежду с молодости, еле скрывала неловкость, передавая ей письма.
— Надежда Петровна, тут письмо из банка и пара счетов. У вас все хорошо?
— Хорошо, Люда. А почему спрашиваешь?
— Да так. Люди разные говорят.
— Какое разное?
Людмила отвела глаза.
— Про ваш дом. Про эти переделки, которые вы сделали. Народ беспокоится.
— Беспокоится или сплетничает?
— Наверное, и то, и другое.
Надежда забрала письма и уже собиралась уходить, когда услышала знакомый голос за спиной.
— Надя! Господи! Сколько лет!
Она обернулась и увидела Елену Рожкову, бывшую соседку, которая два года назад переехала в Яремче.
— Здравствуй, Лена. Какими судьбами?
— Приехала мамины дела по наследству решать. Но как хорошо, что тебя встретила. Мы с Мишей всегда так хорошо ладили. Царствие ему небесное.
Надежда кивнула, чувствуя, что за любезностями скрывается что-то неприятное. Елена всегда была сплетницей, хотя и прикрывалась маской заботы.
— Надя, мне нужно тебе кое-что сказать. Я вчера видела Родиона.
— В Яремче?
— На автовокзале.
Кровь застыла в жилах. Родион – ее первый муж. Человек, который бросил ее и маленькую Веру, когда девочке было всего шесть лет. Она не видела его больше двадцати лет.
— Родиона? Ты уверена?
— Абсолютно. Мы даже поговорили. Он сказал, что сейчас живет в Яремче и узнал, что Михаил… Ну, что его больше нет. Расспрашивал о…
— Расспрашивал о чем?
— Живешь ли ты еще в том же доме? Одна ли? Такие вещи… — Елена понизила голос. — Мне показалось это странным, что он появился именно сейчас. Знаешь, какой он всегда был? Практичный. Может, узнал что-то про твои дела?
— Что именно он мог узнать?
