Тело мгновенно одеревенело, ноги стали ватными, но мощный выброс адреналина заставил меня двигаться механически, не осознавая своих действий. Я рванула пуховик с вешалки в прихожей, натянула его прямо поверх домашнего халата, даже не подумав о том, как нелепо это выглядит со стороны. Единственная мысль билась в голове воспаленной птицей — успеть увидеть его живым, успеть попрощаться, если придется, и сказать, как сильно я его люблю.
Выскочив из квартиры, я чуть не поскользнулась на мокром кафеле в подъезде: кто-то из соседей опять не вытер ноги после улицы, оставив грязные лужи. Лифт с двенадцатого этажа полз мучительно медленно, казалось, прошла целая вечность, прежде чем двери открылись на подземной парковке.
Мои руки дрожали так сильно, что ключ никак не попадал в замок зажигания, и я едва сдерживала истерику. С третьей попытки мотор ожил, и я до упора выжала педаль газа, не дав двигателю толком прогреться, решив, что плевать, если он заглохнет по дороге. Привычные двадцать минут до областной больницы на улице Багговутовской растянулись в бесконечность кошмарного сна, полного страха и отчаяния.
Я гнала по ночному Киеву, не разбирая дороги, пролетела на красный свет сложный перекресток, чудом разминувшись с подрезавшим меня стареньким «Ланосом», чей водитель яростно сигналил мне вслед. Слезы застилали глаза, мешаясь с потоками воды на лобовом стекле, которое дворники не успевали очищать. Старые щетки скрипели и размазывали грязь, превращая дорогу в одно сплошное мутное пятно, освещаемое редкими фонарями.
«Господи, спаси его, молю тебя, не забирай!» — шептали мои пересохшие губы одну и ту же молитву, пока в голове прокручивались обрывки воспоминаний. Вот Антон поднимает бокал шампанского на нашей годовщине в ресторане на Подоле всего неделю назад, улыбаясь и обещая вечную любовь. А вот Антон с перекошенным от злости лицом орет на меня утром из-за денег, и этот контраст разрывал мне сердце.
У главного корпуса больницы я бросила машину прямо на газоне, полностью игнорируя крики охранника, который возмущенно выбежал из будки и махал руками мне вслед. Влетев в приемный покой, мокрая насквозь, в пуховике поверх тонкого халата, с растрепанными волосами, я выпалила дежурной медсестре что-то бессвязное про мужа, аварию и срочную операцию.
Женщина за стойкой равнодушно, не поднимая глаз от бумаг, указала ручкой в сторону лестницы: четвертый этаж, хирургическое отделение, операционная номер три. Старый больничный лифт я ждать не стала, помчалась по лестнице вверх, перепрыгивая через две ступеньки, не чувствуя усталости. На четвертом этаже легкие горели огнем, а сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть из груди.
Больничный коридор встретил меня гробовой тишиной и удушливым запахом хлорки вперемешку с чем-то кислым, лекарственным, от которого мгновенно подкатила тошнота. В конце длинного, скупо освещенного тусклыми лампами коридора еще советской постройки маячили двойные металлические двери с горящей красной лампочкой над ними.
Табличка гласила: «Операционная номер три. Посторонним вход строго воспрещен», но это меня не остановило бы. Слезы хлынули новой волной при мысли, что там, за этими безликими дверями, врачи прямо сейчас сражаются за жизнь моего любимого Антона. Дрожащая рука потянулась к холодной дверной ручке, пальцы уже сомкнулись на металле, когда чья-то железная хватка внезапно стиснула мое запястье.
Я взвизгнула от неожиданности и резко обернулась, встретившись взглядом с молодой медсестрой в голубой хирургической форме. На бейджике четко читалось: «Коваленко Д. Р., медицинская сестра хирургического отделения». Восточные черты ее лица были напряжены до предела, а в темных глазах плескался неприкрытый, животный страх.
— Вы — Шелест? Жена Антона Игоревича? — ее голос срывался на свистящий шепот. И когда я кивнула, не в силах выдавить ни слова из-за спазма в горле, она продолжила еще тише, приблизив лицо к моему: — Нельзя туда идти, слышите меня? Ни в коем случае нельзя. Они не должны знать, что вы здесь.
Это ловушка, прошу вас, доверьтесь мне. Я попыталась вырваться, требуя объяснений: какая еще ловушка, что за бред она несет в такой момент? Мой муж умирает, а она преграждает мне путь к нему! — При чем здесь Виталий Аркадьевич? Он же наш врач, друг семьи! — выдавила я сквозь слезы и истерику. — Вот именно что при чем, он и есть главная проблема, — жестко отрезала она.
Медсестра испуганно оглянулась по сторонам и заговорила торопливо, глотая окончания слов. «Я видела медкарту вашего мужа — настоящую, до того, как Горленко ее подменил. Там нет никакого критического состояния, слышите? И аварии не было, вообще никакой аварии на трассе не зафиксировано». …
