В холщовой сумке у Марины лежали пустые сырные формы и завёрнутый в чистую тряпицу кусок вчерашней качотты. Последний кусок она на ярмарке не продала — приберегла себе. Впереди по просёлку бежали следы босых Ириных пяток: мягкая, как остывшая зола, пыль сохраняла их до поворота. Мариша шла следом за дочкой. Высоко стояло солнце, звенели кузнечики, за плетнями догорал июль. Среди этого привычного покоя и помыслить о беде было трудно.
Из-под старой ольхи на дорогу вышла Таисия. Мариша сразу узнала цыганку: с весны её табор стоял возле околицы, а на ярмарке она продавала нитки и наговорённые узелки. Торговки шептались за её спиной, запихивая кошельки подальше. Немолодая, прямая, с тяжёлыми серьгами, Таисия носила цветастую шаль с длинной бахромой. Спокойные чёрные глаза ничем не напоминали глаза побирушек.
Теперь в них был страх. Протянутая рука не просила милостыню: палец цыганки указывал Марише в грудь.
— Стой, красавица. Выслушай, что скажу, только не перебивай, — негромко произнесла Таисия.
Ира притихла у материнской юбки, подняв серые глаза. Мариша уже собиралась отвернуться и пройти мимо — так обходят пьяного или юродивого. Но Таисия приблизилась ещё на шаг, заговорила торопливо, горячо, и от её слов у Марины словно оборвалось всё внутри.
— Дочку забирай и беги. К мужу сегодня не возвращайся, слышишь? Не ходи домой: добром тебя там не встретят. Ты, глупая, проглядела, а я увидела. Девочку уведи, попросись ночевать хоть к чужим, к кому угодно. Только под своей крышей не оставайся. Пережди одну ночь — завтра поймёшь.
— Что ты такое говоришь? При чём тут муж? Кто меня ждёт? — прошептала Марина севшим голосом.
— Тот, кому доверяешь, — ответила Таисия.
Она наклонилась к Марише; пахнуло дымом и полынью. Дальше цыганка говорила почти шёпотом:
— Карт у меня не проси, гадать тоже не проси. Тут карты ни при чём. Сегодня в райцентре я сама твоего мужа видела. Синяя папка у него в руках была, рядом люди — чужие, городские, не из наших. И два билета на вечерний автобус я видела. Ради дочери беги, красавица.
Отступив, Таисия запахнула шаль, словно среди дневного зноя вдруг озябла. Ушла и ни разу не оглянулась. Марина так и стояла на пыльном просёлке: у подола — шестилетняя Ира, в сумке — пустые формы. Сердце билось так, будто она уже бежала.
Дом, куда Таисия просила её не возвращаться, принадлежал самой Марине. Ни муж, ни его родные отношения к наследству не имели: оно осталось от Валентины Григорьевны, её бабушки. В Каменке, над высоким берегом Берёзовки, прошла вся бабушкина жизнь. Три года назад она тихо умерла в своей постели, под старой иконой в красном углу.
Внучку Валентина Григорьевна вырастила одна. Её дочь когда-то уехала искать больших заработков в городе и затерялась в чужой жизни, оставив матери девочку. Поначалу ещё приходили новогодние открытки, потом исчезли и они. Собственную мать Мариша почти не помнила; зато помнила бабушкины руки, от которых пахло укропом и молоком.
Эти руки закручивали марлю вокруг плотного белого сгустка, отжимали сыворотку; потом в холодном погребе на дощечках оказывались круглые сырные головки под гнётом. Молоко, сыворотка, печной дымок, свежее сено — такими запахами было пропитано всё Маринино детство. Ещё сонную, до рассвета бабушка брала её в хлев учиться доить. Показывала, как сесть, как провести ладонью по тёплому боку, чтобы корова не пугалась, как взяться пальцами, чтобы животному не было больно, а работа спорилась.
— Скотину, Маришка, не обманешь, она чувствует, с чем ты пришла. Злая подойдёшь — останешься без молока. Приласкаешь — всё отдаст. Вроде человека, только человек соврать умеет, а корова — нет.
Строгая, справедливая бабушка на судьбу не сетовала. Сначала сбежала дочь, оставив ей маленького ребёнка и хозяйство, потом она похоронила мужа. Другая бы выла, а Валентина Григорьевна ещё затемно поднималась, растапливала печь, доила, готовила. Внучка росла среди бесконечной работы, а не среди жалоб.
— Когда тут плакать? Пока слёзы льёшь, корова стоит недоенная, — говорила бабушка.
Зимними вечерами, под завывание метели, Мариша садилась рядом с ней у печи. Бабушка вспоминала молодость, рассказывала, как после войны восстанавливалось село, кто из людей был честен, кто воровал, кто делал добро, кто зло. В этих рассказах человека всегда определяли поступки…
