— Входи уж, раз пришёл.
Он прошёл во двор, потоптался возле крыльца и заговорил, не отрывая взгляда от земли. Торопился, сбивался:
— Я виноват, дурак я. Бес меня попутал… Евгений наобещал, обманул, а я поверил. Теперь-то понял всё, Марина. И про дом, и про семью. Никого дороже вас с дочкой у меня нет. Ты только прости, назад прими. Хочешь — на коленях перед тобой ползать буду. Всё искуплю, другим стану…
Виктор всё говорил, а Марина слушала без ответа. От его слов ей делалось яснее, не горше. Она словно заново видела ласковое утро и синюю папку, которую отдала ему в руки. Потом — два билета: для него и чужой женщины. Дочери места не нашлось. Видела, как он мялся в горнице, пока посторонние продавали их дом, как тянул к ней руки и оправдывался.
Для неё теперь было ясно: его привело не раскаяние. Он остался ни с чем. Устройся у него жизнь в городе, будь при нём деньги и весёлая женщина, не вспомнил бы он ни Марину, ни дочь, ни дом. На сытый двор его привёл собственный голод; обратно он просился потому, что там, у него, ничего не получилось.
Когда слова у Виктора кончились, Мариночка ещё долго стояла молча. А заговорив, не повысила голоса. Слёз не было, злости тоже: внутри уже отболело, и всё стало прозрачным, как вода в колодце.
— Прощения от меня не будет, Виктор. Ты услышал? Не будет. Зла я на тебя не держу — перегорело оно. Но есть вещи, которые простить нельзя. Ты ведь не сгоряча это сделал, не по глупости раз оступился. Неделями готовил. С утра со мной ласковый, а сам поддельные документы заказываешь. Ты мою дочь… нашу дочь собирался без крыши оставить, лишь бы самому с другой бабой в город уехать. С таким дальше живут, помня его. Не прощая.
— Мариша, я ведь Ирин отец! — Он поднял мокрые от слёз глаза.
— Отец, — кивнула Марина. — Этого не изменишь, даже если бы захотела. Кровь остаётся кровью. Приходи к дочке, когда захочешь её увидеть, препятствовать не стану. И грязью тебя перед ребёнком поливать не буду. Подрастёт Ира — сама узнает, сама решит. Захочет общаться с тобой — пусть. Не захочет — тоже её право. Только мужем и хозяином ты сюда уже не вернёшься. Дом ты тому городскому продал. За два билета.
Виктор склонил голову. Мариночка ушла в сени, отрезала краюху свежего хлеба, отломила от своего вызревшего сыра кусок. Завернула в чистую тряпицу и вернулась к нему с узелком.
— Возьми поесть. Далеко идти.
Он принял свёрток дрожащими руками, всё так же не глядя на неё.
— Ступай, Виктор, — тихо сказала Мариночка. — Дальше живи как знаешь. Желать тебе плохого я не стану, грех это. Но со мной твоя жизнь закончена. Иди.
Ещё мгновение он стоял перед ней, словно собирался что-то добавить. Так и не добавил. Сгорбившись, направился к калитке, сжимая хлеб с сыром. У ворот попробовал оглянуться, но Мариночка уже смотрела на дочь.
Босая Ира выбежала из дома. На ней было ситцевое платьице, в руках — котёнок. Добежав до матери, она прижалась к ней.
— Мам, кто к нам приходил?
Мариночка погладила светлые волосы дочери. Ещё раз взглянула на удалявшуюся согнутую спину — в последний раз — и отвела глаза.
— Никто, доченька. Человек мимо шёл, попросил хлеба в дорогу. Я и дала. Мы ведь не звери, голодного не прогоним.
Она взяла Иру за руку и увела в дом. Тёплый, полный, уцелевший дом стоял над высоким берегом Берёзовки; молоко, укроп и свежий сыр пахли в нём так же, как когда-то бабушкины руки.
Тихий августовский вечер опускался за окнами. Из хлева доносилось мычание коров, в погребе зрели сырные круги. В красном углу, под старой иконой, едва светилась лампадка — словно оттуда, с того света, кто-то и впрямь присматривал за домом и за двумя оставшимися в нём хозяйками: женщиной и девочкой.
Позади уходящего стукнула калитка, но Мариша головы не повернула. Назад она больше не оглядывалась. Впереди росла дочь, наполнялся погреб, продолжалась жизнь, переболевшая и очистившаяся. Светлая и прямая, как утренняя просёлочная дорога, ещё не запылённая.
