Однажды вечером Мариша укладывала дочь. Присела на краешек кровати, провела ладонью по её волосам, а Ира, уже сонно моргая, спросила:
— Мам, папа к нам ещё вернётся?
Мариша помолчала, прежде чем честно ответить дочери.
— Не знаю, доченька. Может, станет приходить к тебе в гости. Но вместе мы больше жить не будем. Так получилось. А почему? Потому что однажды он выбрал не нас, — тихо сказала Марина. — Сделал человек такой выбор — обратной дороги уже нет. Когда вырастешь, помни об этом: будь с теми, кто и тебя выбирает. А если кто предал — отпусти его. Не держи возле себя, не копи на него зла, только обратно не зови.
Для Иры в этих словах, кажется, ещё многое оставалось непонятным. Всё-таки она кивнула, обхватила мать за шею и уснула. Марина долго не вставала, слушала, как ровно дышит дочь. В душе было спокойно и прочно — так бывает в ладно срубленном доме среди доброй зимы.
С долями Марина тоже выполнила всё, что требовалось по обязательствам. Для этого она съездила к Галине Андреевне, и та удостоверила всё по закону. Ира теперь не только жила в доме: у неё появилась собственная доля, она стала его законной совладелицей. Ни Евгению, ни Виктору уже не удалось бы тронуть этот дом. За ним стоял ребёнок, а права ребёнка защищал закон. Беда научила Мариночку внимательнее относиться к документам: всё она оформила до последней бумажки.
Бабушка говаривала: «На человека надейся, а погреб держи полный». Марина мысленно дополняла: «И бумаги». Бумаги тоже держи в порядке. Чтобы никто не смог отнять дом.
С Таисией они больше не терялись. Та заходила нечасто: в один раз приводила с собой внуков, в другой появлялась одна. Мариша всякий раз принимала её как дорогую гостью. Сама усаживала за стол, поила чаем, а когда гостья собиралась уходить, давала ей с собой сыра, хлеба и молока. За столом они подолгу разговаривали, не спеша переходя от жизни к людям, от людей — к судьбе. Таисия рассказывала о кочевье и дорогах, уводивших далеко, о том, как трудно жить, если тебя всюду гонят. Ничего дурного не сделала, ни в чём не виновата, а всё равно не принимают — за одно лишь то, что ты не такая, как остальные.
Марина слушала и думала, как несправедливо судить человека по одежде, по крови, по чужой молве. Бабушка ведь учила смотреть на дела.
— Ты спрашивала, красавица, как я твою беду заметила, — заговорила как-то Таисия, прихлёбывая из блюдца чай. — У нас, цыган, вся жизнь по краешку проходит. Кругом чужие, каждый норовит обидеть. Вот и приходится глазу быть острым: с края дальше видно. Мы за версту беду чуем — иначе не выжили бы. Это и есть вся ворожба наша. Ни карты, ни наговоры тут ни при чём. Смотрим мы, да ещё и видим. А вы в своих домах осели, сыты, смотреть разучились. Думаете, вас беда стороной обойдёт. А она уже возле вас бродит, неслышно.
Мариша кивала. И для неё мир теперь выглядел иначе: она смотрела открытыми глазами. Не подозревала каждого встречного, но обрела спокойную зоркость, с которой обмануть её снова было бы непросто.
В селе сначала шептались: с цыганкой снюхалась. Когда же разобрались, что произошло, разговоры стихли. Некоторые из тех женщин, которые весной отгоняли Таисию от прилавков, теперь здоровались с поклоном. Правда поднялась во весь рост, и прежние суждения переменились. Доброта женщины, не побрезговавшей накормить голодных цыганских ребятишек, растопила лёд целого села.
В конце августа, когда утрами уже тянуло осенью, а речная вода стала холодной, Мариша выносила из погреба свежие сырные круги. Расставляла их на дощатом стеллаже проветриться. Скрипнула калитка. Она оглянулась: у ворот стоял Виктор, войти не решался.
Одежда на нём была мятая, лицо заросло щетиной, сам он похудел. В этом человеке трудно было узнать прежнего ясноглазого красавца, от которого когда-то кружилась её голова. Жизнь ухватила его за шиворот и крепко потрепала.
— Мариша… — голос у него был хриплый. — Пустишь?
Мариночка вытерла руки о передник. Что-то в ней дрогнуло, но к любви это уже не имело отношения: та выгорела дотла. Осталась горькая, усталая жалость. Семь лет прожили вместе, дочь родилась…
