Двое вытащили её из кабины на снег у десятого километра. Она упиралась валенками в наст и молчала. Литвиненко стянул ей запястье за спиной верёвкой от брезента. Шевченко держал её за плечи и смотрел в сторону. Они уложили её поперёк насыпи головой к рельсу, хлопнули дверцы.
Красные огни ушли за просеку. Мороз был двадцать восемь градусов. Ночь стояла безветренная. В рельсе под щекой задрожало далеко, ровно, всё ближе. Потом из-за кривой ударил свет и лёг на снег.
Машинист Петренко прищурился, наклонился к стеклу и подумал: «Бревно!» А до этого была зима, четыре вагона и одна подпись. За 6 недель до этого она в третий раз за ночь спустилась к стрелке с ломиком и метлой. Мороз держал под тридцать градусов. Снег на остряке смёрзся в серую корку, и корка эта нарастала за час, сколько её ни выметай.
Оксана Коваленко сняла правую рукавицу, зажала её подмышкой и обстучала ломиком края остряка. Железо отозвалось коротко и зло. От шпал тянуло креозотом. На морозе он делался резким, как нашатырь, и лез в горло. Она вымела жёлоб, надавила на балансир и почувствовала, как перо пошло, но не до конца.
Оставался палец зазора. С таким зазором принимать поезд нельзя. «Степан Андреевич!» — крикнула она в темноту, в сторону перегона. Никто не ответил. Левченко обещал быть к полуночи.
А был уже второй час. Оксана вернулась к будке, взяла ведро с горячей водой, которую держала на печке как раз для таких ночей, и вылила тонкой струёй в жёлоб. Пар ударил вверх и осел на воротник тулупа инеем. Она снова навалилась на балансир. Перо село плотно, стрелка встала по маршруту, и она закрепила её и проверила рукой, так, как проверяла четвёртый год, не глядя.
Из-за поворота у разъезда ударил свет прожектора. Она подняла фонарь и открыла белое стекло. Отцовский фонарь, латунная ручка, стёкла в круглой обойме, красные, жёлтые, белые. Свет лёг на снег ровным кругом. Вертушка шла на выход, гружёная, к соседней станции.
Тепловоз прошёл мимо будки, дохнул горячим маслом и соляркой, и за ним пошли платформы с хлыстами, увязанными стойками. Земля под валенками мелко задрожала. Оксана считала. Считала она не глазами. В темноте и в снежной пыли считать глазами нечего.
Она считала стыками. Гружёная платформа берёт стык глухо, коротким тупым ударом, будто в мешок с песком. Порожняя отзывается звонко и дважды с отскоком. Этому её не учили ни в какой школе. Это приходит само за четыре зимы на одном месте.
Она стояла с фонарём и слушала, как состав уходит на выход. Глухо, глухо, глухо, глухо. Сорок два раза глухо. Ни одного звонкого. Хвостовой сигнал качнулся за поворотом и пропал в лесу.
Оксана опустила фонарь и постояла ещё немного, пока не стих стук на подъёме. По натурному листу, который лежал у неё на столе под лампой, в этой вертушке шли четыре порожние платформы. Она их не услышала. В будке было жарко натоплено, уголь в печке потрескивал коротко и сухо, и от этого треска тишина делалась только заметнее. Оксана расстегнула тулуп, но снимать не стала, села к столу и придвинула лампу.
Натурный лист лежал перед ней, обычная бумага. Обычный почерк приёмосдатчика, привычная разграфка. Она провела пальцем по строкам сверху вниз и остановилась там, где против четырёх номеров стояла отметка о порожнем следовании. Сначала она решила, что просчиталась. Такое бывает.
Подъём, ветер в трубе, мысли о матери, о заочном, о том, что бланки предупреждений кончаются. Пропустить четыре стыка в темноте несложно. Оксана взяла ручку, обмакнула перо и выписала номера на промокашку столбиком. Потом достала копии накладных, которые ей передали с приёмосдатчиком в 9:00 вечера, и стала сверять по одной. Груз по накладным сходился: хлысты, ассортимент, вес, отправитель.
Отправитель — нижний склад леспромхоза, получатель — узловая, всё как всегда. А вот с четырьмя платформами не сходилось. По накладным их не было вообще, ни гружёных, ни порожних. Они существовали только в натурном листе и существовали там пустыми. Оксана отложила ручку.
Она проговорила номера вслух, по одному, как проговаривала вслух, когда думала. Голос вышел громче, чем она рассчитывала, и вернулся к ней от бревенчатой стены, чужой, низковатой, с хрипотцой. Она замолчала и оглянулась на дверь, будто в будке был кто-то ещё. Никого не было, только печка и селектор с погасшими лампочками. Она села равнее и сверила ещё раз теперь с конца.
Результат вышел тот же. Четыре платформы шли гружёными. Она их слышала. По накладным их не отправляли. По натурному листу они шли порожними.
Порожняк с узла возвращают под погрузку. Порожняк можно поставить в тупик. Порожняк можно списать на плановый ремонт, на отстой, на что угодно. И никто в конце месяца не станет искать четыре пустые платформы на тупиковой ветке в лесу. Гружёную платформу не спрячешь, она весит.
Оксана взяла лист, поднесла к лампе и посмотрела на графу с исправлением. Цифра была подчищена и написана поверх аккуратно, тем же фиолетовым цветом. Такие подчистки она видела и раньше. В мороз перо мажет, рука дрожит, кто угодно исправит. Дело было не в подчистке.
Дело было в том, что подчистка стояла ровно там, где ей быть удобнее всего. Снаружи скрипнул снег, и в дверь стукнули два раза, не стучась, а сбивая налипший снег с валенок. Левченко вошёл боком, впустив за собой белое облако, и долго вытирал ноги о мешковину у порога. Шапка у него была надвинута на брови, борода схватилась инием, а через плечо висела сумка с путевым инструментом.
«Опоздал я к тебе, Николаевна», — сказал он, не здороваясь. На девятом пути дышит, пучит его. Стрелку я сама отогрела. Слышал, что сама. Он поставил сумку у печки, снял рукавицы и растопырил над плитой красные пальцы.
Кипятком лила. Лила. Лей поменьше, оно потом схватится и хуже будет. Оксана налила ему чаю из эмалированного чайника и придвинула кружку. Левченко обхватил её обеими ладонями и сидел так, пока не отпустило.
Она подождала, пока он сделает первый глоток. Степан Андреевич, вы на ветке сколько? На ветке-то? Он подумал. С пятьдесят девятого.
Тридцать без малого. А тебе зачем? Спросить хочу. Спрашивай, чего уж. Оксана повернула кружку на клеёнке.
Спросить надо было так, чтобы не выйти дурой, если ответ окажется простым. Бывает, что платформа по бумаге порожняя, а идёт гружёная. Левченко пил чай, пил долго, и по тому, как он его пил, было понятно, что вопрос он услышал сразу. Бумага, она разная терпит, — сказал он наконец. Я не про бумагу, я про платформу.
А я про бумагу. Он поставил кружку и посмотрел на печку, а не на неё. Ты, Оксана Николаевна, вот что. Ты своё дело знаешь хорошо. Тебя и на узловой возьмут, если попросишься.
Я не просилась. Так, попросись. Оксана молчала. Уголь в печке осел с коротким шорохом, и оба посмотрели на дверцу. «Мне до пенсии год и 4 месяца», — сказал Левченко. 1 год и 4 месяца.
У меня участок от четвёртого до двенадцатого. Ни схода, ни излома, ни одного случая. Ни одного. Понимаешь? Мне грамоту обещали на собрании при всех.
Я вас про грамоту не спрашивала. А я тебе про неё говорю. Он натянул рукавицы, хотя уходить ещё не собирался. Ты слушай, чего скажу. Дежурная по разъезду за что отвечает?
За приём и отправление. Вот за приём и отправление, не за то, что в вагоне лежит. Что в вагоне лежит? За это приёмоздатчик отвечает, а над ним начальник станции. Тебе бумагу дали, ты по бумаге приняла, по бумаге отправила, в журнал записала.
Всё, дальше не твоё. А если бумага врёт? Левченко встал. Он стоял у печки невысокий и смотрел на неё сверху вниз. И вид у него был такой, будто она попросила его перевести стрелку под идущим поездом.
Тогда, — сказал он, — тем более не твоё. Он взял сумку и пошёл к двери. У порога обернулся. Ты чаю-то мне ещё налей на обратном. Я к шести пойду.
Дверь хлопнула. По насыпи заскрипел снег, всё тише. И стало слышно, как гудит трансформатор на столбе. Оксана сидела и смотрела на дверь. Он не сказал: «Такого не бывает».
Человек, которому вопрос непонятен, отвечает коротко и с недоумением. Левченко ответил длинно и отвечал не на вопрос, а на то, что за вопросом стояло. Она поднялась и открыла шкаф у стены. Внизу под форменными бланками и коробкой запасных стёкол для фонаря лежали прошлогодние подшивки. Их положено сдавать в архив на узловую весной, а до весны они пылились здесь, перевязанные суровой ниткой.
Оксана вытащила нижнюю связку и села с ней прямо на пол у печки, потому что стол был занят. Ноябрь. Пальцы стали даже в тепле от бумаги холодной, пролежавшей у самой стены. Она переворачивала листы и вела глазами по одной и той же графе снизу вверх. 20 ноября. Двадцать третье, двадцать шестое.
За окном начинало сереть. По расписанию в 7 на разъезд шёл порожняк с узла, и его надо было принять и сдать смену, а она сидела на полу и листала. 29 ноября. Она остановилась. Четыре платформы, те же самые. Отметка о порожном следовании и над цифрой подчистка, аккуратная тем же фиолетовым, той же лёгкой рукой, что и вчера.
Она поднесла лист к самому свету, к лампе, и держала его так долго, что глазам стало больно. Один раз ошибка приёмосдатчика, второй раз через полтора месяца теми же номерами, той же подчисткой в той же графе уже не ошибка. Ошибка не повторяется дважды в одном месте одинаково. Ошибка ложится куда попала…
